Хелен Кир – Я тебя у него заберу (страница 13)

Крапинки… Крапинки…

Что-то, что пока не могу понять начинает пугать до глубины души. Я чувствую, как сердце сжимается от страха, но одновременно и от какого-то странного, болезненного любопытства. Что скрывается за этой маской контроля и власти? Что заставляет так себя вести? И что будет, когда решит, что я больше не принадлежу ему?

Пристально всматриваюсь.

— Рита, — делает ко мне шаг.

— Не подходи! Не называй меня так.

— Марго, посмотри на меня.

Впиваюсь в его глаза. Там… впервые за время нашего брака меня будто по голове бьет.

Я стою, ноги приросли к полу. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, что-то не так. Что-то неуловимо пугающе неправильно.

Мозг отказывается принимать очевидное. Лицо — его лицо. Те же скулы, тот же изгиб губ, даже легкая родинка на щеке.

Но глаза… Боже, его глаза. Я знаю эти глаза наизусть. Я видела их тысячи раз. В них какая-то дикая, непонятная игра света. Мелкие, золотистые крапинки, словно искры, танцуют на фоне привычной синевы. Моргаю, пытаясь стряхнуть обман зрения, но крапинки не исчезают. Они живые, они двигаются.

Я будто проснулась. Я будто заново вижу. Я… Я… вижу то, чего раньше не видела.

— Ты… Ты не… он.

Сама не верю, что произношу фантасмагорический бред.

Но это все, что могу сказать.

— Кто ты?

Влад бледнеет. Ноздри расширяются и порхают. Да, все так и есть. Он напряжен и, кажется, впервые растерян.

Мне же не кажется, да?

— Не сходи с ума.

И снова тоже впервые! Почти человеческий голос. Почти как в обычной жизни, которой никогда не знала.

Влад широкими шагами идет на выход и быстро закрывает дверь. Ключ проворачивается.

16. Кристовские

— Отец, надо встретиться.

— Что-то произошло?

— Произошло.

Пауза. Данное слово в нашем кругу запрещено. Тем не менее, мы оба его произносим.

— Ты что несешь? — выпадает из рамок респектабельного джентльмена на миг. Хотя данное определение подходит отцу, как пеньюар орангутангу. — Когда случилось?

— Сегодня, — рычу. — Я блядь предупреждал!

— Не ори!

Торможусь всеми конечностями. Меня несет на всех парусах. Заглатываю на ходу грязные ругательства, забиваю сапогом поглубже. На хер рефлексии. Кто проявил и трепыхается, тот сдох. Реанимируюсь практически как раз сдохнув и сразу же воскреснув.

— Когда он приедет?

Ждать больше нет ресурса. Схема лажает конкретно.

— Не по телефону, — отрезает отец. — Жду в своем офисе на Ленинградской. Поезжай туда.

Бросаю телефон на сиденье.

Втапливаю педаль в пол. Ну вот и все. Меня настолько прет, что пришла пора поиграть со смертью. Плевать на все.

Руль в моих руках — это не просто руль. Продолжение злости, животного гнева. Каждый поворот, каждое резкое торможение выплеск клокотания внутри. Несусь по городу, как будто сам черт гонит в спину. Если бы черт, было бы проще.

Еду на красный. Я не хочу ждать. Педаль в пол. Мимо пролетают изумленные лица, чьи-то испуганные глаза врезаются в память. Плевать.

В голове рой мыслей. Они черные, липкие, как смола. Неудачные сделка! Предупреждал же. Все это давит, душит. И единственное, что помогает — скорость. Здесь на дороге контролирую хоть что-то в своей чертовой жизни.

Покоя нет. Душа — выжженная земля. Ведь это так называется? Ее у меня нет и не было. Но что-то же там пылает?

Смутная тревога пульсирует под ребрами, холодная и неприятная. Ненавижу слабость, терпеть не могу. Я знаю, неправильно чувствовать себя слабым. Фу, сука! Даже слово произносить кисло.

Далю еще в пол. Машина ревет на пределе. Знаю, что могу кого-то покалечить, но останавливаться против правил. Вдавил — топи! Сейчас я должен просто ехать. Решать, что делать дальше.

Еще один маневр. Резкий. Опасный. Остро чувствую, как адреналин бьет в виски. Это единственное, что делает меня живым. Живым и одновременно на грани. На грани всего. Иначе зачем тогда жить.

— Добрый вечер, — швыряю ключи в человека у офиса отца.

— Здравствуйте, — опускает подбородок начальник охраны. Цепкий взгляд липко елозит по местности. — Он на месте уже.

— Один?

— Вы все сами увидите.

Поднимаюсь к отцу. По дороге словно отравился и воскрес. Пережег все нервы, теперь почти опустошен. Но у нас правило — не показывать слабость. Так вот и не планировал. Прежде чем постучать во врата, изучаю себя в отражении.

Охуевший немного, но в целом нормально. Пойдет. Нутряк не запалят.

— Отец, — со стуком вхожу в кабинет.

Поднимает ладонь, показывая на телефон. Ясно, есть еще минут пять, прежде чем прыгнуть в бездну. Сажусь напротив, прикрываю глаза. Отец говорит коротко и емко.

Он всегда был воплощением власти, застывшей в возрасте. В своем кабинете, где царит абсолютная власть, сидит, словно хищник в берлоге. Взгляд, неспешная повадка выдает его истинную натуру. Отец зверь в обличье, раздавливающий любое сопротивление.

В нем не было и нет места сантиментам, только холодная, расчетливая бескомпромиссность. Лицо высеченное из камня, отражает жестокость. Идеальная прическа, безупречный костюм — это лишь внешняя оболочка, скрывающая безжалостного дельца, для которого мир лишь сраная шахматная доска, а люди — пешки. Единственная забота собственная выгода, и он идет к ней, не оглядываясь, не щадит никого на своем пути.

Никого, я имею в виду и детей тоже. Детей, которые подобрали каждую каплю его натуры. Ну или почти подобрали.

— Итак.

Откладывает трубку.

— Как дела в Бухаресте? Не пора мне туда?

Отец кривится, будто лимон сожрал.

— Что так? Не справляешься?

Давлю в себе всплеск. Мне впервые в жизни хочется втащить ему за то, что впёр меня в эту игру. Правила изменились. А он терпеть не может менять правила. И ведь знает все сука. Знает зачем я приехал.

— Мне нужен Горский. Вот досье.

Отец берет двумя пальцами тонкую папку. Поправив золотую оправу, вчитывается в содержимое. Я бы и сам мог решить вопрос, но слишком много стоит на кону. Не могу рисковать, поэтому нуждаюсь в одобрении, от которого челюсти сводит.

— Та история пылью покрылась и тем не менее отец Марго не доработал. Я знаю о нем, Влад, — задумчиво трет пальцы. — Надеюсь, Горский не смущает тебя, как препятствие?

Ясно. Одобрение получено. Значит, рыло у недофейса в пушку, и система может его пропустить сквозь пальцы. Тем и хороша власть, что ты можешь узнать все о каждом. Но кто сказал, что сведения могут быть стопроцентно верными? Не поэтому ли внутри копошатся червяки сомнения. Все не так просто, как кажется. Когда путь слишком легкий, то известна одна истина — глубокая яма по кустом самой сочной травы. Все очевидно. Или я слишком не доверяю никому. Даже самому себе.

— Не нагоняй, — успокаивает отец. — Он не такое тяжелое бремя.

Если бы.

— Не нагоняю. Ситуация вышла из-под контроля.