Хелен Кир – Измена. Забудь обо мне (страница 33)

Вопрос прилетает неожиданно. Сквозь страдания прорывается неадекватный смешок.

— Например?

— Есть? Пить?

Не выдерживаю, болезненно хихикаю. Нашел время предложить. Гордей поворачивается и разводит руками, типа, поддерживаю как могу.

— Яр!

— Не ори, я не знаю, чем тебе помочь просто. Как облегчить? Как у вас там женщин бывает?

Оправдывается. Я ценю правда, но блин, можно мы уже молча немножко поедем. Молчу, вздыхаю.

— Не знаю. Первого рожаю, ничего так?

— Алёна, не злись. Волнуюсь, понимаешь?

— Из нас кто-то один волноваться должен.

— Так не бывает.

— Ты главный, вот и терпи. Ты мужчина. Я кричу, ты говоришь, что все будет хорошо.

— Все будет хорошо.

— Вот! — назидательно нудю. — А-ай! А-ай!

— Ебтвоюма-а-ать ….

Меня вжимает в спинку. Мчимся быстрее. Пытаюсь отключиться от дороги. Пережидаю время, тупо жду, когда приедем на место. Слушаю Яра, он рассказывает, что все будет нормально, что еще немного и осталось потерпеть еще крошку.

Меня беспокоит одно, почему так все быстро развивается. Я же читала, что интервал меняется с периодичностью, а у меня скорость возрастает не так как должно быть.

Яр останавливается у входа, коротко объясняет ситуацию и нас пропускают. А потом начинается суета. Меня ведут, забирают вещи, все как во сне. Сжимаю ладонь Гордея, он подхватывает под поясницу и так смотрит. В глазах печаль, тоска, беспокойство и … страх?

— Спокойно, папаш, — забирает меня персонал.

— Я спокоен, — не отрывает от меня взгляд.

— Валь, накапай ему валерьянки.

— Не нужно.

— Надо. Роды партнерские?

— Да.

— Тогда пей! О-о, папаш, на стенку не заваливаемся.

Беспокойно выворачиваюсь на каталке. Яр держится за голову и сдавленно мычит. Ему снова плохо. Коктейль лекарств и волнение оказались бомбой замедленного действия. Позабыв о себе, с тревогой зову Гордеева.

— Не заваливаюсь. Голова закружилась.

— Он таблетки принимал, — бросаюсь в объяснения. — Аккуратнее с ним, пожалуйста! Яр после операции вообще-то.

— Да нормально я! — взрывается он и все дружно замолкают.

— Проходим сюда. Папаш, переодеваемся, вот стерильное все.

Меня тоже приводят в порядок. Боже … Боже …. Что за зверские клизмы … Мужественно переношу последствия экзекуции, а потом заползаю в предродовую.

— Алёнка, — в два шага пересекает палату, — иди моя девочка, вся бледная.

— Тебе лучше? — беспокойно уточняю.

— Да, дали что-то еще. Нормально.

Шагаю к нему в объятия.

41

В голове хлам, как на неубранном чердаке. Столько всего … О себе не думаю, о девочках волнуюсь. Таращит так сильно, что едва справляюсь. Слабость не показываю, не моё это. Надо быть незыблемым. А то Алёнка и так мечется.

Успокаиваю. Нежу и лелею. Хожу за женщиной своей, как привязанный. Я так рад, что не трогаем сейчас ничего из болючего прошлого. Не до этого.

Между только пласт настоящего ширится, пухнет, становится осязаемым и очень реальным. Алёнка то ходит, то стонет, то на кровать боком присаживается. Все делает на автомате, но без конца блюдет правильно ли. Держится за меня, как за якорь. Предлагал на руки взять, отказывается. Переживает за спину. Я за нее, она за меня. Вот такое единение.

— Не бойся, — глажу, — я с тобой.

Весь наизнанку сейчас. Растаскивает от беспомощности и бьющей под дых оглушительной нежности. Глажу по влажным волосам. Она, вздохнув, прижимается к груди. Обнимаю, покачиваю немного.

— Да не боюсь, — бормочет в шею, — страшно только.

Тщательно стираю улыбку. Такая милая, сил нет. Кроха моя, родная, беззащитная перед рождением. Никогда не думал, что все именно так. Да я и не задумывался, а сейчас распирает. Как не любить после такого еще сильнее. Девочки через жесть проходят, а мы принимаем как должное. Не, нельзя. Им больно и страшно.

Я тихо восхищаюсь своим потрепанным бойцом в широкой сорочке.

— Алёнка, сядь-ка поудобнее.

— Зачем?

— Дай волосы переплету, — разворачиваю, — все выбилось. Неудобно же.

— А ты умеешь, что ли? — ревниво царапает взглядом.

Вздыхаю.

Нашла время. Пожимаю плечами, не умею, конечно, но кто же тебе признается. Молча усаживаюсь, забираю в плен ее волосы. Прочесываю пальцами и формирую незатейливую косу. Ничего сложного нет.

— Не туго?

— Нет, — выпячивает губу.

Ясно. Понеслось! Обхожу, присаживаюсь на корточки. Тянусь поцеловать в дрожащие губешки. Звонко чмокаю.

Не знаю, что переклинило. Чувствую успокаивать надо. Заглядываю Алёне в глаза, она отводит и хмурится. Целую пальчики, ласково сминаю.

— Как вышло, так и вышло, ты первая кому косу плету, — и это правда.

— Да-а?

— Да!

— Ладно, — нехотя тянет. — А-а-й …

— Опять? — подскакиваю к ней.

Страдающе шепчет. Да моя ты девочка!

Качаю ее, пока не вызывают из палаты. Хорошо, что Алёнка немного успокаивается. Даже пытается подремать. Медсестра подозрительно смотрит и прикрывая дверь говорит на ухо.

— Ярослав, не знаю, как сказать. Там еще один папаша пожаловал. Говорит, что он отец не вы. Что это такое-то? Он скандалит. Мне полицию вызывать?

В бессильном изнеможении упираюсь головой в стену. Начинает бомбить.

Заебись. Нашел время, когда приехать. Вот сука! Только успокоились все. А-а-а, блядь! Сейчас точно расшибу рожу в мясо, не посмотрю, что мой брат. Че надо еще, ведь понял, что без вариантов, когда ко мне приезжал. Я ее верну себе. У нас будет ребенок Какого хера?!

С трудом уталкиваю в комок прущую агрессию. Ебашит на максимум, как утрамбовать-то, она назад распружинивает. Заливает кипятком, начинаю бурлить. Пузыри лопаются и взрываются со страшной силой.