Хелен Кир – Измена. Забудь обо мне (страница 35)
Нежно обхватываю за плечи, помогаю немного согнуться и удержаться. Ее напряжение мне передается. Вместе с ней напрягаюсь, отдаю ей все силы. Держись моя девочка, держись моя хорошая. Время пропадает и пока лечу в невесомости, на самом высокой точке вдруг в уши врезается детский протяжный крик.
— Ай, золотая. Крупненькая. Родились!
В руках акушерки розовое чудо. Она такая чудная, маленькая кроха. Залипаю на ней, меня выкручивает от нахлынувших эмоций. Наклоняюсь к Алёне, прижимаюсь к лицу своим и что-то говорю-говорю-говорю.
— Яр, — плачет Аленка, — какая красивая.
— Да, — соглашаюсь, хриплю задавлено, — она красивая. Как и ты, детка. Ты такая молодец. Ты такая сильная. Маленькая моя …
Присаживаюсь рядом и мы вдвоем смотрим на нашего пупса. Впервые хочется пустить слезу. Аленке можно, ей простительно. А вот я … Да сука! Утыкаюсь своей в волосы и смахиваю горячую щемящую радость с ресниц. Дочь у меня! Имею право.
— Отец, иди пуповину режь.
И я режу. А потом в руки отдают мою дочь. Как только ловлю ее взгляд — уплываю. Дочь лишь мгновение мне послала, но этого хватило, чтобы в позвоночнике зажгло и запылало смоляным факелом.
— Ярик, покажи мне.
Склоняюсь ниже бережно поддерживаю малышку. Аленка ревет не останавливаясь, шепчет разные нежности, а я смотрю на нее и снова умираю. Какая она у меня. Сильная. Глубокая. Самая дорогая. Самая лучшая. Самая-самая.
— Красивая правда? — шепчет.
— Конечно, — целую в нос, — как и ты. Спасибо, родная. Спасибо тебе. Я так тебя любою.
— Яр …
На волне затапливающей радости понимаю, что еще придется побороться за счастье, но я готов.
Меня выпроваживают из операционной, жду в палате. За стенкой занимаются моей дочкой и Алёной. Выясняю сколько у меня времени до их восстановления, иду курить и пить кофе.
Уже в сквере накрывает. Ненавижу слабость, но гребаные пару слез снова скатываются. Шаркаю по лицу. Бесполезно. Еще две катятся.
В пару тяг выкуриваю первую сигу.
Дочка, да? Моя же. Моя!
Вся жизнь теперь другая. Я не заю что ощущают женщины, но что творится в грудачине отца не передать. Мне любовью ребра проламывает. Они тут же срастаются, но уже с другим закрепляющим составом кости. Там селится ответственность, потребность защищать и невыносимая любовь, от которой едет голова.
Как так можно? Не знаю.
На всю жизнь запомню, как взял дочку на руки. Навсегда.
Допиваю остывший кофе, возвращаюсь в палату. Спит моя прелесть. Одна в кровати, а другая в огромной корзине на ножках. Обе сопят. Присаживаюсь рядом в кресло и наблюдаю за ними. Аленка порядком измучена. А дочь... Смешно нахмурив бровки спит. Хочется погладить лобик, но не решаюсь. У меня руки как лопаты, грубые и шершавые от тренажеров, пораню еще.
Так глядя на них, постепенно отрубаюсь.
43
Оборачиваюсь на стук. На пороге стоит Яр. Как всегда, в руках огромные мешки с разным-всяким. Он мне уже забил все пространство. И смешно, и немножко досадно. С одной стороны умиляет ярая забота, она даже слишком, но с другой, я уже свободно передвигаться не могу. Чего здесь только нет.
Гордеев меня слушать не хочет, ему кажется, что я здесь постоянно нуждаюсь.
— У меня все есть, — убеждаю Яра, — прекрати. Нам завтра на выписку. Хватит возить. Ты уже забил половину палаты.
Кивает и проносит пакеты. Ставит около тумбы. Встает и инспектирует небольшой холодильник. Недовольно хмурится, качает головой. Ох, боже мой, сейчас начнется. Яр, кривя губы, перебирает нетронутые баночки. Это я еще половину девчонкам раздала. Делать нам тут особо нечего, все перезнакомились, болтаем иногда.
А дочке? Попросила кисломолочную смесь. Почему-то именно такой в наличии не оказалось у персонала, так он самую огромную банку принес. Про одежду на выписку не говорю. Можно всех детей нарядить, которые с нами будут отсюда уезжать. Ничем не остановить, Гордеев неудержим.
— Ты не голодная?
— Яр, — тихо возмущаюсь, — ты мне оплатил супер-центр, тут всего полно. Правда хватит таскать всего. Мне уже неудобно, я как на вокзале здесь. Все шкафчики забила. Прекрати уже.
Он беззащитно улыбается. И это его улыбка … Она обезоруживает. Смущенно смотрю. Меня вдруг пробивает. Я даже волосы не прибрала, как следует. Стою растеряхой. Но Гордеев так смотрит, не могу объяснить. Краснею.
Тот Гордей и сегодняшний настоящий — совсем разные. Будто заново знакомлюсь. Теряюсь от впечатлений. Может все послеродовый шок или как это называют? Не знаю.
Яр понимает, что мне немного не по себе. Ободряюще подмигивает и спрашивает.
— А где дочка?
— Кровь нужно взять. Что-то долго уже.
— Кровь? — мне кажется или у него глаз дергается. Яр беспокойно мечется. — Может пойти узнать? — выглядывает за дверь. — Да на хрена у такой крошки кровь брать, не понимаю!
— Нет. Сядь, пожалуйста.
Яр поджимает губы, мрачно косится в коридор. Сумасшедший. Нет, он просто ненормальный. Я реально опасаюсь, что сейчас рванет вызволять кроху из лап медиков. Не то, что я сама не волнуюсь, у Гордеева в отличие от меня сильный перебор. Иной раз перебарщивает.
— Ярик, — мягко зову. Он никак не реагирует. Подхожу и тяну его за руку. Отклеивается наконец и ответно обхватывает. — Все нормально.
В порыве прижимаемся лицами.
Нет, у нас ничего не налажено. Мы осторожно исследуем друг друга заново. Пробуем. Яр задерживает дыхание, трется и ласкается. Едва губами касается щек, носа и совсем невесомо губ.
Мгновение редкое и оно только наше. Вокруг все стирается в размытое, исчезает и тает. Мы будто на шаре балансируем. Только теперь упасть не боюсь. Надежные руки держат. Я чувствую их силу, мощь.
Я растворяюсь в дыхании Яра. Вероятно, все же роды как-то действуют. Может размягчение мозга … да не знаю я! Все импульсивно. И мне всего мало-мало. Нет, то не физика в моменте. Это долбаная химия. Мы фонтанируем летучими ядами, смешиваемся, травим друг друга медленно и плавно.
Яр почти не дышит. Он настолько нежен со мной, настолько осторожен. А мне, наверное, другого хочется, только он не спешит. Вцепляюсь в предплечья и приникаю ближе. Нахожу успокоение на широкой груди, слышу, как сильно и гулко бьется его сердце.
Поцелуй в макушку и крепкое объятие закрепляют наш единый порыв. Стук двери и шум голосов в конце коридора заставляют нас неохотно разорваться. Он нехотя выпускает меня. Я же сразу падаю в реальность. Смущаясь, тоже делаю шаг назад. Не знаю куда глаза деть.
Гордеев понимает все по-своему, он вновь транслирует максимальное спокойствие, дав мне отдышаться, прийти в себя. А когда я обретаю способность мыслить, спрашивает.
— Алена, как назовешь дочь?
— Может вместе? Как думаешь, если Катя?
Яр подходит и садится в моих ногах. Заглядывает в глаза и лукаво улыбается.
— Гордеева Екатерина Ярославна? — улыбается. — Мне очень нравится.
— Мне тоже.
— Как ты себя чувствуешь?
— Уже лучше.
— Не волнуйся только, ладно? Я тебе подарок купил. Ведь героиням полагается после родов, да? Я читал на форуме.
— Какая ерунда! — чрезмерно возмущаюсь. — Ты нам квартиру подарил. Достаточно.
— Нет, не считается. Подойди ко мне.
Разворачивает меня к себе спиной и отбрасывает волосы. Касается пальцами шеи, вызывая неконтролируемую дрожь.
— Вот. Это тебе, — на шее начинает гореть цепочка с кулоном-камнем, — дай руку, — браслет еще.
Пораженно рассматриваю себя в зеркало. С ума сошел, да? Это же дорого! А ему лечиться еще. Я же знаю, что на данный момент у него каждый рубль на счету. Ведь здоровье же! Бессильно взмахиваю руками.
— Яр! Как ребенок ты, тебе еще восстанавливаться. Зачем потратил столько?
Смеется. Что прикажете с ним делать? Ну что ж такой безответственный. Разве так можно расшвыривать деньги.
— Ты и моя дочь бесценна. А деньги, — задумывается, — да найду я, Алён. Просто хотел тебя порадовать.
Разворачиваюсь, впечатываюсь прямо в губы. Нечаянно, конечно, но этого мига хватает, чтобы Яр крепко обнял и углубил поцелуй. Я не хотела, просто так случайно вышло. Не за подарок, о нем даже речи нет. За другое! За то, что он рядом, за то, что участвует в жизни дочери. За то, что такой серьезный, настоящий и вообще супер.
Мы никак не поговорим нормально. Общаемся вот такими порывами, а толком ничего не обсуждаем. Не то, что жалею, но как-то все не понятно. Между нами искрит и полыхает, не заметить такого невозможно. Все, что было стало сиять ярче, но это лишь вокруг нас и внутри, а мы где-то на изломе стоим.