Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 32)

Глава 14

Я смотрела, как надсмотрщики засуетились. Один из них — здоровенный детина с бычьей шеей и руками, похожими на коряги, — спрыгнул с помоста, куда-то сбегал и вернулся, держа в руке короткий меч в потертых ножнах. Он встал напротив хозяина, ожидая приказа.

Хальвар Толстый оглядел толпу, явно наслаждаясь моментом. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на ком-то в первом ряду, потом переметнулся дальше… и вдруг остановился.

Я проследила за его взглядом и поняла: он смотрит на Харальда.

Конунг стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Лицо его было спокойным, почти равнодушным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что у меня мурашки побежали по спине. Он ничего не говорил. Он просто смотрел.

Хальвар побледнел. Его щербатый рот приоткрылся, потом захлопнулся. Он сделал шаг к краю помоста, словно хотел поклониться, но Харальд едва заметно качнул головой — нет.

Торговец понял. Он резко выдохнул, повернулся к своему охраннику и рявкнул:

— Убери меч.

Детина опешил.

— Чего? Хозяин, да я её одной левой…

— Убери меч, я сказал! — голос Хальвара сорвался на визг. — Ты что, оглох?! Бой будет честным! Без оружия! Пусть боги рассудят!

Охранник скривился, но подчинился. Он отстегнул ножны, швырнул их в сторону. Меч со звоном ударился о доски помоста. Затем повернулся к девушке, поиграл плечами, хрустнул шеей.

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его звучала ленивая уверенность, — без меча даже веселее. Я тебя голыми руками задушу, девка. Будет дольше. И больнее.

Девушка ничего не ответила. Она только чуть сместила центр тяжести, перенеся вес на левую ногу. Руки ее, все еще сжатые в кулаки, поднялись на уровень груди. Странная стойка. Я такой никогда не видела, но однозначно она знала, что делала.

Охранник двинулся на нее.

Он был тяжел, грузен, но двигался с опытом человека, привыкшего бить и ломать. Он не старался, шел напролом, уверенный, что один удар решит все.

Первый замах — широкий, размашистый, целящийся в голову.

Девушка ушла вниз. Просто присела, пропуская кулак над головой, и в ту же секунду ударила сама — резко, коротко, куда-то в открытый бок.

Охранник охнул, но устоял. Он развернулся, злость уже мелькнула в его глазах. Теперь он двигался быстрее, осмотрительнее. Серия ударов — прямые, тяжелые, как молоты.

Она уклонялась.

Она не принимала бой в лоб — она танцевала вокруг него, уходя, ныряя, скользя. Ее босые ноги бесшумно ступали по холодным доскам. Каждое движение было точным, выверенным, словно она делала это всю жизнь.

Но силы были неравны. Один раз она замешкалась, и тяжелый кулак пришелся ей в плечо, сбивая с ног. Она покатилась по помосту, вскочила, но охранник уже нависал над ней, и второй удар — в живот — сложил ее пополам.

Толпа взревела. Кто-то смеялся, кто-то кричал, подбадривая воина.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Вставай, — шепнула я одними губами. — Вставай.

Она встала.

Медленно, с трудом разгибаясь, прижимая руку к животу, она поднялась. Глаза ее были мутными от боли, но в них все еще горел тот лед — подземный, вечный, нетающий.

Охранник ухмыльнулся.

— Сдавайся, девка. Я тебя пожалею. Убью быстро.

Она ничего не ответила. Она сплюнула кровь на доски и снова подняла руки в своей странной стойке.

Он бросился на нее.

И тут она сделала то, чего он явно не ожидал. Вместо того чтобы уклоняться или отступать, она шагнула вперед. Прямо ему навстречу. В самый последний момент, когда его руки уже смыкались, чтобы схватить ее, она упала на колени, пропуская его инерцию над собой, и вцепилась зубами в его предплечье.

Он заорал. Не столько от боли, сколько от неожиданности и унижения. Он попытался стряхнуть ее, ударить другой рукой, но она уже отпустила руку, перекатилась вбок, вскочила и, пока он зажимал окровавленное предплечье, нанесла удар ногой прямо ему в колено сбоку.

Хруст был слышен даже в толпе.

Охранник взвыл, рухнул на одно колено, и в этот момент она прыгнула на него сверху, обхватила его голову руками, рванула, используя вес собственного тела, и он с глухим стуком рухнул лицом вниз на доски.

Тишина.

Она стояла над ним, тяжело дыша, босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Из разбитой губы текла кровь. Плечо, в которое пришелся удар, было вывернуто под неестественным углом. Скорее всего, вывихнуто. Но она стояла.

И смотрела на поверженного врага.

Толпа молчала. А потом кто-то один хлопнул в ладоши. Потом другой. Потом третий, четвертый. И через мгновение площадь взорвалась одобрительным ревом.

Люди кричали, свистели, топали ногами. Мужчины, которые минуту назад смеялись над ней, теперь бросали шапки в воздух. Женщины вытирали слезы. Я стояла, и у меня дрожали руки.

Хальвар Толстый стоял, открыв рот. Его лицо — багровое, потное — выражало такое недоумение, смешанное с ужасом, что я едва не рассмеялась, несмотря на всю серьезность момента.

Охранник зашевелился на помосте, попытался встать. И не смог. Колено было сломано. Он остался лежать, уткнувшись лицом в доски, позорно поверженный девчонкой.

Хальвар наконец пришел в себя. Он кашлянул, поправил меховой плащ, стер пот со лба и подошел к девушке.

— Ну что ж… — голос его дрожал, но он старался держать лицо. — Боги рассудили. Ты победила. По закону ты свободна.

Он взмахнул рукой, и один из надсмотрщиков принес кусок пергамента и угольный карандаш.

— Как твое имя, девушка? Чтобы я мог написать вольную, — спросил Хальвар, уже выводя первые буквы.

Девушка подняла голову. На ее глазах, впервые за все время, мелькнуло что-то похожее на улыбку. Тонкую, горькую, но настоящую.

— Виктория, — ответила она. Голос ее звучал хрипло, но твердо.

Хальвар кивнул и уже собрался писать дальше, но она остановила его, положив ладонь на пергамент.

— Но вольную я прошу не для себя.

Толпа снова загудела. Хальвар замер.

— Что? — переспросил он. — Не для себя? Ты с ума сошла, девка? Ты только что дралась за свою свободу!

— Я знаю, — ответила Виктория спокойно. — И теперь я отдаю ее тому, кто нуждается в ней больше, чем я.

Она повернулась, прихрамывая, прошла к краю помоста, туда, где стояла группа рабов, и указала пальцем на одного из них.

На старика.

Он был седой, сгорбленный, с морщинистым лицом и мутными глазами. Его руки, покрытые въевшейся грязью и мозолями, дрожали. Он смотрел на Викторию с таким изумлением, будто увидел призрака.

— Ты… — прошептал он. — Девочка моя…

— Как его зовут? — спросил Хальвар.

Тот открыл рот, закрыл, снова открыл и выдавил:

— Свен… Меня зовут Свен…

Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.

Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.

Хальвар Толстый, казалось, пытался вникнуть в эти слова. Потом закинул голову и захохотал коротким, сухим, почти безумным смехом.

— Ты отказываешься от свободы? Добровольно? Ты понимаешь, что этот шанс предоставляется один раз в жизни? Только сегодня, только здесь, на этом помосте!

— Я понимаю, — голос Виктории звучал ровно. — Но я молодая. Я сильная. Я смогу пережить еще одну зиму в цепях, если понадобится. А он — нет.