Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 31)

Он проследил за моим взглядом, и на его лице мелькнуло что-то — тень, быстро схлопнувшаяся в нейтральное выражение.

— Торг живым товаром, — ответил он коротко. — Рабы. Из последнего похода ярла Олава.

Я остановилась. Ноги сами отказались идти дальше. Рабы. Я слышала это слово, конечно. Знала, что так заведено, что это часть этого мира так же естественная, как смена времен года или законы ярлов. Но слышать и видеть — разные вещи.

— Я хочу посмотреть, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

Харальд посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Я выдержала его.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но держись рядом. И ничего не говори. Просто смотри.

Мы протиснулись ближе. Люди расступались перед Харальдом не потому, что узнавали конунга в простом плаще, а потому, что он двигался так, как двигаются те, кому всегда уступают дорогу. Чуть шире плечи, чуть увереннее шаг. Толпа подчинялась ему, даже не зная, кто он.

Когда мы оказались у самого помоста, я наконец увидела их.

Деревянный настил, грубо сколоченный, еще хранил темные пятна — не то грязь, не то кровь. На нем стояли люди. Их было человек десять — двенадцать, не считая двух надсмотрщиков с тяжелыми палками в руках и толстого мужчины в меховом плаще, который, судя по всему, был хозяином товара.

Но я смотрела не на них. Я смотрела на рабов.

Они были разными. Мужчины и женщины, молодые и старые. На некоторых еще висели остатки одежды — богатой когда-то, судя по вышивке, но сейчас превратившейся в лохмотья. Другие стояли почти нагими, прикрываясь лишь собственными руками от колючего мороза, и их кожа посинела от холода. Лица были опущены, взгляды потуплены. Покорность. Страх. Пустота.

У меня перехватило горло.

— Они захвачены в набеге? — спросила я, не глядя на Харальда.

— Да, — ответил он тихо. — Земли к востоку. Селение одного из тамошних князьков. Олав вернулся с добычей месяц назад.

— И теперь их продают как скот.

— Как пленных, — поправил он. — Так заведено исстари. Так заведено предками.

Я резко повернулась к нему. В моей груди закипала злость — горькая, горячая, неуместная.

— Предки могли ошибаться.

Харальд не моргнул. Он смотрел на меня спокойно, и в его серых глазах не было ни раздражения, ни желания спорить. Только усталая правда.

— Могли, — согласился он неожиданно. — Но это не отменяет того, что так есть. Скажи мне, Гертруда: если бы твой отец захватил в набеге врагов, разве он отпустил бы их с миром? Разве он вернул бы им оружие и землю, чтобы они снова собрали войско и пришли убивать его людей?

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Нет. Отец Гертруды, в теле которой я была сейчас, не отпустил бы. Я знала это так же точно, как знала свое имя.

— Это не делает рабство правильным, — сказала я тихо, но упрямо.

— Не делает, — кивнул Харальд. — Но это делает его неизбежным в этом мире. Пока есть война, будут пленные. А пока есть пленные, будет выбор: убить, отпустить или обратить в рабов. Наши предки выбрали третье. И я не скажу, что это был благородный выбор. Но он был прагматичным.

— И что, никто из них никогда не получает свободу? — спросила я, глядя, как надсмотрщик грубо дергает за веревку пожилую женщину, заставляя ее поднять голову, чтобы покупатели могли рассмотреть лицо.

— Получают, — ответил Харальд. — За выкуп. За верную службу. Иногда за храбрость, — он помолчал. — Здесь, в Стормарке, рабов не пытают и не морят голодом. По крайней мере, если хозяин дорожит своей репутацией. Жестокость к рабам — дурной тон. Считается признаком слабости.

— Слабости?

— Только слабый человек срывает злость на том, кто не может дать сдачи, — сказал Харальд. — Сильный не нуждается в унижении других, чтобы чувствовать свою силу.

Я задержала дыхание. В этих словах было что-то… неожиданное. Что-то, что заставило меня взглянуть на него иначе.

Но прежде чем я успела ответить, мой взгляд упал на девушку, стоявшую с краю помоста.

Она отличалась от остальных. Не одеждой — одежда на ней была такая же рваная, как и на других: тонкая рубаха, не спасающая от холода. Не возрастом — ей было, может быть, лет семнадцать, не больше. И не красотой, хотя она была по-своему красива: темные растрепанные волосы, высокие скулы, тонкие, плотно сжатые губы.

Нет. Ее выдавал взгляд.

Остальные рабы смотрели в землю. В пустоту. В никуда. Они уже сдались, уже приняли свою участь, уже погасили последние искры внутри себя, чтобы не сгореть от боли и унижения.

Она — нет.

Она стояла прямо. Нет, ее плечи были опущены, голова склонена, но в этом склонении было нечто другое. Не покорность. Расчет. Как у зверя, который притворяется спящим, но следит сквозь прищуренные веки за каждым движением охотника.

Я не могла объяснить, что именно меня зацепило. Может быть, то, как ее пальцы чуть заметно сжимались в кулаки — не от страха, а от ярости, глубоко запрятанной. Может быть, то, как она чуть поворачивала голову, отслеживая перемещения надсмотрщиков. Может быть, что-то еще, что я чувствовала нутром, но не могла назвать словами.

— Кто она? — спросила я, кивнув в сторону девушки.

Харальд посмотрел туда, куда я указывала.

— Не знаю, — ответил он. — Из этого похода. Говорят, дочь какого-то вождя с восточных земель. Упрямая, как говорят. Никто не хочет ее покупать — боятся, что сбежит или зарежет хозяина ночью.

— Мудрый страх, — сказала я тихо, не отрывая взгляда от девушки.

И в этот момент мужчина в меховом плаще, хозяин товара, поднялся на помост и взмахнул рукой, призывая к тишине.

Люди затихли. Шум площади схлынул волной, оставляя только звенящее любопытство.

— Добрые люди Стормарка! — заорал он. Его голос, простуженный и громкий, разнесся над площадью. — Вы видите перед собой товар, захваченный в честном бою воинами ярла Олава! Но сегодня я хочу предложить вам кое-что особенное! Зрелище!

Толпа загудела. Кто-то засмеялся, кто-то закричал: «Что за зрелище? Говори!»

Хозяин ухмыльнулся щербатым ртом.

— По древнему закону любой раб, выставленный на продажу, имеет право на последний шанс! Если кто-то из них выйдет против свободного человека и победит в честном бою, он получит свободу! Я, Хальвар Толстый, даю слово! Пусть боги рассудят, кто достоин жить свободным, а кто умрет на этом помосте!

Толпа взорвалась одобрительными криками. Кто-то уже начал выкрикивать имена, предлагать ставки. Мужчины рядом со мной оживились, заулыбались, предвкушая кровавое развлечение.

А я смотрела на девушку.

Она подняла голову.

Впервые за все время она подняла голову, и я увидела ее глаза — темные, глубокие, горящие. В них не было страха. В них был холодный, спокойный расчет.

И она шагнула вперед.

Из общего строя рабов под удивленные и возмущенные крики надсмотрщиков она вышла на центр помоста. Встала прямо напротив хозяина. И сказала негромко, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине:

— Я буду биться.

Толпа замерла. А потом взорвалась новым грохотом: кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то в восторге хлопал себя по ляжкам.

Девушка стояла на помосте — босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Вокруг нее хохотали мужчины, готовые поставить серебро на то, сколько она продержится.

А я смотрела в ее глаза.

И мне казалось, что я вижу в них лед.

Не северный лед, холодный и безжизненный. А другой — тот, что скрывается глубоко под землей, сковывает подземные реки и не тает даже в самое жаркое лето.

Она не собиралась умирать.

Она собиралась побеждать.

Я перевела взгляд на Харальда. Он смотрел на помост, и на его лице читалось то же самое, что я чувствовала внутри себя, — смесь недоверия, любопытства и странного, почти суеверного уважения.

— Она действительно будет драться? — спросила я шепотом.

— Похоже на то, — ответил он. — Или она безумна, или…

— Или что?

— Или ей есть что терять, кроме жизни, — закончил он, не отрывая взгляда от помоста.

Мы замерли в ожидании.