Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 29)

Он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд стал еще тяжелее, изучающим.

— Это не упрек. Это факт, — сказал он наконец, и в его голосе впервые зазвучала легкая, почти неуловимая затрудненность. — Я знаю твоего отца. Гордого, сурового человека. Он растил тебя в злате и достатке, берег как самый ценный свой талисман для будущего союза. Я… не ожидал увидеть тебя у постели раненого с чашкой отвара и лечебными мазями в руках. Для этого есть служанки.

В его словах не было зла. Была та же самая, слегка отстраненная логика воина и правителя. И от этого стало еще больнее.

— Значит, ты думал, что я просто избалованная безделушка? Которая из-за своего каприза навлекла беду на целое селение? — вырвалось у меня, и голос задрожал, выдав всю горечь, что копилась все эти дни.

— Гертруда…

— Нет! — я резко подняла на него глаза, и в них, наверное, горели слезы обиды и ярости. — Я отказала ярлу Эйрику не из каприза! Я отказала, потому что видела, как он смотрит на людей. Как на скот! Потому что слышала, как он говорит о женщинах. Я могла бы молчать, покориться, обеспечить отцу союз… но тогда бы я предала саму себя. А потом… потом я пыталась спасти тех, кого могла. И теперь я здесь, а ты говоришь, что не ожидал…

Я замолчала, перехваченная собственными эмоциями. Отвернулась, чтобы он не видел предательской влаги на ресницах. Тишина затянулась.

— Я не хотел тебя обидеть, — прозвучал, наконец, его голос. Он был тише, глубже. В нем не было привычной стали. — И я… прошу прощения. Ты права. Я судил по тому, что узнал о тебе, совсем позабыв, что до этих уже успел познакомиться с тобой и увидеть тебя настоящую.

Это «прошу прощения», сказанное конунгом, прозвучало настолько неожиданно, что я обернулась, забыв про слезы. Он стоял, глядя на меня прямо, и в его серых глазах не было ни снисхождения, ни игры. Была простая суровая честность.

В этот самый момент из-за поворота донесся четкий, властный голос Хельги. Она о чем-то выговаривала служанке, и звуки их шагов и ее речи становились все ближе. Паника, острая и иррациональная, ударила мне в виски. Мне вдруг ужасно не захотелось, чтобы его мать застала нас здесь, стоящих так близко, в этом напряженном молчании после только что произнесенных тяжелых слов. Я инстинктивно метнулась к двери своей комнаты.

Я услышала, как он шагнул за мной. Не в сторону, чтобы расчистить путь, а ко мне. Его движение было быстрым и беззвучным. Он практически внес меня в комнату и прикрыл бесшумно дверь, оказавшись прямо передо мной, его спина почти касалась двери, а его тело на мгновение стало живым щитом между мной и приближающимися звуками. Мы замерли. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом дыма, кожи и холодного металла. У меня перехватило дыхание.

Я могла разглядеть мельчайшие детали: жесткую линию его скулы, тень от ресниц, лежащую на щеке, легкое движение, когда он прислушался. Пространство между нами сжалось, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением. Это была не просто близость, это была тишина, натянутая как тетива, в которой каждый мускул в его теле и каждый мой вздох казались громогласными. Сердце колотилось где-то в горле, и я не знала, от паники ли, что вот-вот войдет Хельга, или из-за чего-то другого, более опасного и завораживающего, что исходило от этого человека, практически отсекающего меня от всего остального мира своими широкими плечами.

Голос Хельги, отчитывающий служанку за недолитое масло в светильники, прозвучал буквально в паре шагов от нас и стал удаляться. Мы оба не дышали, слушая, как ее шаги затихают в другом конце коридора.

И когда наступила полная тишина, напряжение лопнуло. Сначала он тихо фыркнул, а я, не сдержавшись, выдавила из себя сдавленный смешок. Потом еще один. И вот мы уже оба стояли, беззвучно трясясь от смеха, — я и конунг, прятавшиеся в полумраке от гнева хозяйки дома. Абсурдность ситуации была невероятной.

— Зачем ты спрятался? — прошептала я, наконец, вытирая глаза.

— Потому что ты испугалась, — ответил он так же тихо, и в его голосе все еще звучала усмешка. — А паника заразительна. И неразумна. Моя мать не монстр.

— Она… властная, — осторожно сказала я.

— Это мягко сказано, — согласился он, и его взгляд снова стал серьезным, хотя в уголках глаз еще таилась искорка. Он отступил на шаг, возвращая мне личное пространство, и напряжение между нами сменилось странной легкой уязвимостью. — Она пережила многое, чтобы поставить меня здесь, где я стою. Так что я могу простить ей некоторую… настойчивость.

Я кивнула, не зная, что ответить. Прощание висело в воздухе.

— Гертруда, — сказал он неожиданно, глядя куда-то мимо моего плеча, — завтра, если дела позволят… ты не хотела бы выйти из усадьбы? Пройтись по городу? Недалеко.

— С охраной? — осторожно поинтересовалась я.

— Со мной, — ответил конунг вкрадчиво.

Мое сердце по какой-то непонятной причине сделало кульбит и забилось где-то в районе горла.

— Да, — ответила я слишком быстро и снова почувствовала, как по щекам разливается тепло. — Я… буду очень рада.

Он кивнул, коротко и деловито.

— После полудня. Я зайду за тобой.

И, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты.

Глава 13

Сон был тревожным и прерывистым. Я просыпалась несколько раз, и каждый раз, прежде чем сознание полностью возвращалось, меня охватывала странная тревога. Что-то должно случиться. Что-то важное. Потом я вспоминала: завтра. После полудня. Прогулка. И сердце начинало биться чаще, а тревога окрашивалась в оттенки лихорадочного ожидания.

Утро пришло. Бледное и туманное. Я проснулась раньше солнца, когда за окном еще царил сизый полумрак. Обычная утренняя апатия, которая стала моим спутником в этих стенах, куда-то испарилась. Вместо нее было странное, почти физическое нетерпение. Оно сидело под ребрами, как птица, бьющаяся о прутья.

Я встала с кровати еще до того, как в коридоре послышались шаги служанок с утренней водой. Впервые за долгое время я не чувствовала себя пленницей, запертой в этой комнате. Комната была той же: деревянные стены, грубый ковер, потухший очаг. Но сегодня она казалась не тюрьмой, а… передней. Местом ожидания перед выходом куда-то.

Я подошла к сундуку, где лежали мои вещи — те немногие, что у меня появились, пока я живу в доме конунга. Там было простое шерстяное платье темно-синего цвета, которое я носила последние дни, и еще одно — серое, поношенное на вид. И пара туник. Все простое, утилитарное, ничего от «дочери ярла в злате и достатке». На дне сундука, завернутый в мягкую ткань, лежал единственный намек на прошлое: тонкий серебряный обруч для волос — подарок матери. Я взяла его в руки. Металл был холодным. Я на мгновение задумалась, стоит ли его надевать, но потом положила обратно. Не сегодня. Сегодня нужно что-то… нейтральное. Незаметное.

В конце концов я остановилась на синем платье. Оно было теплым и не слишком марким. Я надела его с какой-то тщательностью, которой раньше не придавала значения: расправила складки, завязала пояс покрепче, убедилась, что рукава не сползают. Потом долго и старательно заплетала волосы в одну толстую косу. Так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Это занятие, обычно нудное, сегодня успокаивало дрожь в пальцах.

Пока я возилась, в дверь постучали. Вместо служанки пришла Герда с кувшином теплой воды и чистым полотенцем. Увидев меня уже одетой и причесанной, она широко улыбнулась, и в ее добрых глазах мелькнуло понимание.

— Смотри-ка, ранняя пташка, — сказала она, ставя кувшин на стол. — И уже в полной боевой готовности. Ждешь чего-то?

Я покраснела, но кивнула.

— Конунг… твой брат, он предложил прогуляться. По городу. После полудня, — призналась, а сама смотрю, как девушка отреагирует на мои слова.

— О-о, — протянула Герда, и ее улыбка стала еще шире, почти лукавой. — Ну, это дело. На свежий воздух тебе точно пора. Щеки-то какие бледные. А платье хорошее. Синий цвет тебе к лицу.

Она помолчала, выливая воду в таз, а потом добавила уже более серьезно:

— Только ты смотри, держись поближе к нему. Город сейчас… нервный. Слухи ходят, народ волнуется из-за суда над Эйриком. Не всякому можно доверять.

Ее слова слегка остудили мой пыл. Я вспомнила тот «нездоровый гул» из зала, взгляды слуг. Да, город, наверное, кипит, как растревоженный улей.

— Я буду осторожна, — пообещала я. Герда кивнула, удовлетворившись, и вышла, оставив меня наедине с нарастающим ожиданием.

После ее ухода время замедлилось до ползучей скорости. Я попыталась занять себя: поправила уже идеально заправленную постель, переставила кувшин на столе, подошла к узкому окну. Туман за его стеклами постепенно рассеивался, открывая крыши дальних построек усадьбы и клочок серого неба. Где-то там, за этими стенами, был город. Настоящий, живой. С улицами, запахами, людьми. Я не видела его с того самого дня, когда меня привезли сюда. Тогда я ничего не замечала.

Около полудня я навестила Торвальда. Он сидел на краю кровати без посторонней помощи и натягивал сапог. Увидев меня, он широко ухмыльнулся.

— Ну что, нянька, сегодня меня покидаешь? Слухи-то доходят даже до больных. Весь дом только и говорит, что конунг собирается показать своей важной гостье город.