Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 24)

Её слова были инструкцией. Эта еще юная дева была не по возрасту рассудительна. И странным образом в этой прямой, лишённой сантиментов манере были своя правда и своя опора. Я кивнула, закрывая глаза, пытаясь собрать воедино рассыпающиеся мысли и приготовиться к новой встрече с холодными бездонными глазами конунга.

Дверь открылась прежде, чем я успела хоть как-то собраться с духом. В проёме показалась не высокая прямая фигура Хельги, матери Харальда. Её седые волосы, убранные в тугой узел, и пронзительный взгляд, как всегда, внушали молчаливое почтение. За ней, заполняя собой пространство, вошёл Харальд.

Тишина в комнате мгновенно стала другой — не мягкой, а тяжёлой и насыщенной ожиданием. Герда тут же отложила шитьё и встала, склонив голову.

— Дочь моя, пойдём, — сказала Хельга повелительно. Её взгляд скользнул по моему лицу оценивающе и быстро. — Конунгу нужно поговорить с гостьей наедине.

Герда бросила на меня короткий ободряющий взгляд — или мне так только показалось — и молча последовала за матерью. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна с Харальдом.

Он не спешил занять место у кровати. Он стоял в нескольких шагах, изучая меня. Его лицо было непроницаемым, но я чувствовала давление этого внимания на физическом уровне, будто он взвешивал не только мои слова, но и саму тень сомнения.

— Ты пришла в себя, — произнёс он, наконец. Его голос был низким, ровным, без намёка на ту ледяную остроту, что звучала в зале суда. Это было даже страшнее. — Герда сказала, ты в сознании и можешь говорить.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мои пальцы вцепились в грубую шерсть одеяла.

— Хорошо, — он сделал шаг ближе, но не присаживался. — Тогда начнём с начала. Ты сказала, что ничего не помнишь о себе, когда я вытащил тебя из озера. С тех пор прошло время. Ты что-нибудь… вспомнила? Хоть что-то до того момента, как оказалась в воде?

Вопрос повис в воздухе. В голове пронеслись обрывки бреда: лица, голоса, ощущение усталости от долгой дороги, осознание, что от меня многое зависит. Были ли это воспоминания или просто игра воспалённого сознания? Я не была уверена. Но врать ему сейчас было смерти подобно.

— Смутные… образы, — прошептала я, заставляя себя встретиться с ним взглядом. — Когда бредила. Я не знаю, память ли это.

— Расскажи, — приказал он просто.

Я закрыла глаза, пытаясь выловить из хаоса самый ясный фрагмент.

— Я стою… с сумкой. У края деревни. И говорю кому-то… что найду конунга. Расскажу ему всё. А женщина, что провожает меня… мне кажется, это моя мать.

Я открыла глаза, боясь увидеть в его лице насмешку или недоверие. Но его выражение не изменилось. Только глаза сузились чуть заметно.

— Найдешь конунга. Расскажешь ему всё, — повторил он. — Зачем ты меня искала, Гертруда? Что ты должна была сообщить?

Теперь картинки складывались сами, подталкиваемые его вопросом. Я вдруг ощутила во рту вкус страха — не своего, а того коллективного, что витал над всей деревней.

— На нашу деревню… готовилось нападение, — выдохнула я. Слова шли с трудом, будто пробиваясь через толщу забытья. — По приказу ярла Эйрика. Они хотели… вырезать всех. Чтобы не осталось свидетелей, это была месть моему отцу.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как трещит головня в очаге.

— Вырезать всех, — голос Харальда оставался спокойным, но в нём появилась новая опасная гравировка. — И как же вам удалось спастись?

— Наша травница… Алана. Она ходила в лес за травами и… подслушала разговор. О готовящемся нападении. Предупредила всех. Только благодаря этому мы успели подготовиться, отбиться и… захватить в плен нескольких нападавших.

Харальд медленно перевёл взгляд на пламя в очаге. Его профиль в этот момент казался высеченным из камня.

— Почему было решено отправить к конунгу тебя? Девушку. А не кого-то из мужчин — воинов, кто мог бы и дорогу лучше знать, и постоять за себя?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я напряглась, копаясь в смутных ощущениях, но ответа не было. Только пустота и чувство, что я должна была идти. Что это было важно.

— Я… не помню, — призналась я, и в голосе моём прозвучала беспомощность, которую я так ненавидела. — Не помню, почему именно я.

Он кивнул, как будто этого и ожидал.

— Тогда отдыхай. И постарайся вспомнить. Это важно, — он повернулся ко мне, и его взгляд снова стал пронизывающим: — Если то, что ты говоришь, правда, то это меняет всё.

Сердце ёкнуло. Я собрала всё своё мужество.

— А что… что стало с ярлом Эйриком?

— Он в темнице под стражей моих личных хускарлов, — ответил Харальд без колебаний. — Его суд ещё не закончен. И пока он не закончен, к тебе будет приставлена охрана. Ульф будет отвечать за твою безопасность.

— Охрана? — я невольно приподнялась на локте. — Мне… мне угрожает опасность?

Харальд посмотрел на меня так, словно я спросила: идёт ли за окном снег.

— Если твои слова правдивы, то преступление, в котором Эйрик теперь обвиняется: организация резни целого поселения, — его голос стал тише, но оттого лишь весомее: — Это куда тяжелее похищения девушки. У него есть сторонники. Люди, чьи интересы или жизни теперь под угрозой из-за твоего свидетельства. Им будет проще избавиться от тебя, чем пытаться оспорить обвинения. Ты живое доказательство. Единственная, кто может прямо связать его с тем нападением.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я думала, что самое страшное осталось позади: суд, обморок. Оказалось, я лишь вышла на открытое поле, где стала мишенью.

— Ульф будет рядом, — повторил Харальд, и в его тоне прозвучала окончательность. — Он не подведёт. А ты… вспоминай. Чем больше мы узнаем, тем сильнее будет наша позиция.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из комнаты, оставив меня наедине с потрескиванием огня, тяжестью новых знаний и щемящим холодным страхом.

Дверь закрылась с тихим, но гулким щелчком, и я осталась одна. Слова Харальда, холодные и неумолимые, все еще звенели в ушах. «Ты живое доказательство… Им будет проще избавиться от тебя». Я сжала одеяло, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, из самой глубины, где жила когда-то чужая душа, чью судьбу я теперь несла.

Усталость, тяжелая и влажная, снова накатила на меня, смешиваясь со страхом. Глаза сами собой закрылись. Я не боролась. Темнота за веками была не страшной, а желанной — убежищем от реальности, где я была мишенью. И в эту темноту медленно поплыли образы, уже не обрывками, как ранее, когда я была в бреду, а целой, пугающе ясной сценой.

Я стою в большой прохладной зале дома своего отца. Лучи солнца падают через высокое окно на полированные деревянные стены, играют на серебряных украшениях на столах и на богатой ткани моей одежды. Запах древесины, воска и тонкого аромата сушеных яблок из корзины в углу. Сердце бьется часто-часто, комом стоит в горле. Передо мной две женщины.

Одна — моя матушка, Гуннхильд. Она была поразительно красивой, с лицом, сохранившим ясность и мягкость, словно время лишь слегка коснулось её светлой кожи. Глаза её, большие и синие, как летнее небо, сейчас были полны тревоги и той особой, безмерной любви, что делает лицо матери молодым независимо от возраста. Она была в тонком льняном платье и украшениях — жена ярла, достойная своего положения. Её руки, нежные и умелые, сжимали мои, а в глазах плескался страх. Только что эта отважная валькирия сражалась наравне с мужчинами и не боялась, а сейчас ей было страшно. Страшно отпускать свое единственное дитя одну в неизвестность.

Другая — Алана. Молодая девушка, почти моя подруга, чье лицо с румяными от волнения щеками было мне так знакомо. В ее глазах, живых и умных, читались не только тревога и решимость, но и личная боль. Она переживала за Торвальда. Ее одежда была простой, но отчего-то этот образ очень четко врезался в мою память.

— Гертруда, свет моих глаз, — голос матери дрожал, — это слишком опасно. Пусть пойдет кто-то из воинов. Они мужчины, они смогут постоять за себя в дороге.

— Гуннхильд права, — поддержала ее Алана. Голос ее был тихим, но твердым, и в нем я чувствовала не просто преданность, а личную заботу. — Дорога к конунгу дальняя, через леса и чужие земли. Ты одна, девушка из знатного дома…

Я качаю головой. Внутри не моя, а её уверенность, твердая и горькая, как полынь. Голос, который звучит из моих уст, звенит чужим, но знакомым тембром, полным вины и решимости.

— Нет. Это должна быть я. Потому что вся эта ненависть… вся эта беда началась из-за меня. Из-за моего отказа.

В глазах матери боль и понимание. Она знает. Все в доме знают.

— Я отказала ему, — слова вырываются, обжигая губы. — Я отказала ярлу Эйрику. Отец поддержал меня. Он сказал, что не отдаст свою единственную дочь против ее воли, а она отказала ему в лицо. Мы оскорбили его гордость. Его честь, как он это понимает. И теперь… теперь он хочет стереть с лица земли не только наш дом, но и все подвластные отцу земли, всех наших людей, чтобы не осталось и воспоминания об этом унижении. Чтобы все знали: никто не смеет отказывать ярлу Эйрику.

Я чувствую, как по её щекам катятся горячие слезы. Это смесь страха, ярости и непомерной тяжести ответственности.

— Я понесу эту весть конунгу, — говорю я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я расскажу ему всё. Не только про готовящееся нападение, но и про причину. Про нашу с отцом “вину” этим человеком. Я должна. Это мой долг. Мой грех.