Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 23)

Бьёрн, захлебываясь, продолжил:

— Он говорил… говорил, что уже просил у конунга! По-хорошему просил отдать девку! А конунг отказал! «Второй раз мне отказали» — кричал он тогда. «Раз так, значит, я возьму силой то, что считаю своим!» Вот что он сказал!

В зале пронесся гневный ропот. Харальд стоял неподвижно, но его глаза стали холодными, как лед в глубине озера. Рагнар, видя, что их история вызывает отклик, продолжил быстрее, пытаясь выговорить всё:

— Мы подстерегли её в коридоре у кладовых… Она выходила от Торвальда. Её отправили в свою комнату на женской половине… Мы схватили…

Бьёрн перебил, заглядывая в глаза Харальду, ища в них пощады:

— Схватили, ударили, чтобы меньше сопротивлялась… Связали, заткнули рот…

— Вынесли из дома ночью, — продолжил Рагнар, его слова уже сливались в одно отчаянное повествование.

— Погрузили в телегу под сеном и увезли. А он… Эйрик… остался. Специально остался! Чтобы все видели его здесь! Чтобы никто… никто не мог заподозрить!

Они замолчали, выдохлись, их признание повисло в воздухе — тяжелое, гнусное и теперь принадлежащее всем.

— Какие указания у вас были на деву? — отрывисто спросил конунг, видя, что пленники замолчали и шарили испуганными взглядами по залу в попытке найти кого-то, кто заступился бы за них.

— Мы ждали, что Эйрик придет, а если не сможет сам, если не получится, то должны были дождаться сигнала и отправиться к кораблям, — затараторил Рагнар.

— Да, да…. Сигнал. Красный дым, — объяснил Бьёрн, какого именно сигнала они ждали.

— Но пришел Ульф, и мы испугались. Но девку не тронули, не навредили. Цела она. Целехонькая, — добавил Рагнар, словно бы это меняло всю картину.

Они умолкли, исчерпав запас слов и мужества. Их исповедь повисла в тягостной тишине. И тогда эту тишину разорвали.

— Вранье! — крикнул кто-то из сторонников Эйрика.

— Мало ли что болтают псы, которых взяли на месте преступления! Сделают что угодно, чтобы спасти шкуру!

— Да! Пусть Эйрик сам скажет! Выведите его!

— А может, это они сами что задумали?

Шум нарастал, снова грозя перерасти в хаос. И тогда поверх этого гама прозвучал новый голос, резкий и полный праведного гнева. Я не разглядела, кто кричал, но слова врезались в память:

— Хватит слушать этих тварей! Пусть сама скажет! Пусть Гертруда, дочь Хроальда, взглянет им и нам в глаза и скажет: правду они глаголят или нет!

В зале на секунду притихли, обдумывая это. И десятки глаз повернулись ко мне. Давление этих взглядов было почти физическим. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а сердце начинает колотиться где-то в горле.

И тогда на меня посмотрел Харальд. Не оглянулся. Не скользнул взглядом. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, синие и бездонные, как небо перед бурей, нашли меня в полутьме у стены. В них не было вопроса. Не было просьбы. Был приказ. Тяжелый, неоспоримый, выкованный из стали и ожидания всего этого зала.

Мои ноги подкосились, когда я попыталась встать. Я оперлась о стену, чувствуя, как дрожь проходит от коленей к кончикам пальцев. Плащ вдруг стал невыносимо тяжелым. Я сделала шаг вперед, отрываясь от спасительной опоры стены, и вышла в круг света от центрального очага.

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание затаили. Я стояла перед ними всеми. Перед Харальдом, чей взгляд жёг мне кожу. Перед связанными наемниками, которые смотрели на меня с немой мольбой. Перед морем незнакомых суровых лиц, ждущих моих слов.

Я открыла рот. Воздух был сухим и колючим.

— Я… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я сглотнула. Все, что у меня было, — это память. Смутная, отрывочная, но ясная в одном. Я посмотрела на их лица — на Рагнара, на Бьёрна. На страх в их глазах, который я видела тогда, в полутьме хижины, когда пришла в себя. — Я видела их. Я помню их лица. Их слова… о том, как все было… они правдивы. Я подтверждаю это.

В зале пронесся сдавленный вздох. Я сказала это. Всего несколько слов, но они изменили всё. Я поставила свою печать под их признанием. Я связала свою судьбу с их приговором.

Я подняла глаза на Харальда. Его лицо оставалось каменным, но я не поймала в его взгляде ничего, он был словно глыба льда. Приговор был вынесен. Я замолчала. Мои силы иссякли. Я стояла, чувствуя, как дрожь сковывает все тело, и ждала.

Харальд, не отрывая от меня взгляда, медленно кивнул. Всего один раз. Затем он обернулся к залу, и его голос, холодный и режущий, как ветер с фьорда, произнес:

— Свидетельство есть. Признание есть, — он повернулся к дверям, где стояла его стража. Вся его поза излучала неумолимую силу. — А теперь… приведите ярла Эйрика. Пусть он сам взглянет в глаза ярлам, которые ему доверяли.

При этих словах что-то во мне оборвалось. Не страх, не ужас. Просто конец. Струна напряжения, державшая меня все это время, лопнула. Гул зала накрыл меня волной, слившись с нарастающим гулом в собственных ушах. Я почувствовала, как свет от очага плывет, а пол уходит из-под ног. Я попыталась сделать шаг назад, но мир накренился.

Я не упала на пол. Чьи-то сильные, уверенные руки резко и крепко подхватили меня. В глазах помутнело, и сквозь эту пелену я увидела Ульфа, что был ближе всего ко мне, когда мне стало плохо.

Сквозь нарастающую пелену и шум в висках я едва уловила голос Харальда, звучавший четко и властно, словно из-под толстого льда:

— Отнеси ее в комнату. Как придет в себя, пришли служанку, у меня остались к ней вопросы.

Больше я ничего не слышала и не видела. Тяжелая мягкая тьма накрыла меня с головой, унося в небытие, где не было ни суда, ни взглядов, ни Эйрика. Мое последнее смутное ощущение — это крепкие руки, поднимающие меня, и шаги, уносящие прочь из зала, полного чужих глаз и грядущей новой бури.

Глава 11

Очнулась я в тишине. Не в той звенящей, напряжённой тишине судилища, а в мягкой, домашней, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в очаге. Сознание возвращалось медленно, как вода в иссохшее русло. Сперва я узнала потолок с тёмными балками — тот самый, что видела каждое утро до похищения. Комната. Моя комната. Вернее, та, что мне отвели.

Затем пришло осознание тела: тяжёлая ватная слабость в конечностях, сухость во рту, тупая, разлитая по всем мышцам усталость, будто я не спала, а таскала камни. Я попыталась пошевелиться, и тихий стон сорвался с моих губ сам собою.

— Ты пришла в себя.

Голос был спокойным, знакомым. Я повернула голову на подушке и увидела Герду. Она сидела на табурете у кровати, её руки были заняты шитьём, но взгляд, тёмный и внимательный, был прикован ко мне. В её позе не было суеты, лишь привычная сдержанная готовность.

— Герда… — прошептала я, и мои губы с трудом сложились в это слово. — Что… что случилось?

Она отложила шитьё на колени и, не меняя выражения лица, взвесила каждое слово, прежде чем сказать.

— Ты упала в обморок. В зале Совета. После того как дала свидетельство, — она слегка наклонилась вперёд. — И пробыла в беспамятстве три дня. Все за тебя очень испугались.

Три дня. Целые три дня вычеркнуты из жизни. От этой мысли внутри всё похолодело. Последнее, что я помнила, — это гул зала, руки Ульфа и приказ Харальда отнести меня в комнату.

— Три дня? — повторила я тупо, не в силах осмыслить. — Но… почему? Я просто… закружилась голова.

— Это был не простой обморок от страха или усталости, — ответила Герда, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать: то ли тревога, то ли догадка. — Ты горела, бредила. Тело твоё боролось с чем-то. Знахарка Фрида говорила о потрясении, о том, что душа пытается сбежать от того, что ей пришлось увидеть и пережить, — она помолчала, давая мне впитать информацию. — Харальд приказал дежурить у твоей двери. Ульф… — тут её голос смягчился на полтона, — Ульф приходил несколько раз. Спрашивал, очнулась ли ты. Видно было, что он… озабочен.

Мысль о суровом воине, навещавшем мою дверь, показалась странной и неловкой. Но у меня не было сил это обдумывать. В памяти всплывали обрывки: ледяные глаза Харальда, признание пленников, мои собственные слова, повисшие в воздухе.

— А что… что было потом? На суде? С Эйриком? — спросила я, чувствуя, как тревога снова сжимает мне горло.

Герда встала, подошла к столу, где стоял кувшин, и налила в деревянную чашку воды.

— Об этом пусть тебе расскажет мой брат. Он ждёт, когда ты сможешь говорить, — сказала она, возвращаясь и протягивая мне чашку. Её движения были точными, лишёнными лишних жестов. — Кстати, нужно отправить к нему служанку, сказать, что ты пришла в себя, — и девушка вышла в коридор отдать приказание и вернулась в комнату.

Я сделала несколько жадных глотков. Прохладная вода обожгла сухое горло, но принесла облегчение. Осознание того, что Харальд ждёт меня, наполняло сознание какой-то тяжестью. Моё падение лишь отложило развязку.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как слабость борется с просыпающимся беспокойством. Комната, которая за эти дни стала символом хоть какой-то безопасности, внезапно снова ощущалась клеткой. За её стенами решалась моя судьба, судьба Эйрика, а я лежала здесь разбитая и беспомощная.

Герда, словно угадав мои мысли, снова села на табурет и взяла шитьё. Но теперь она не смотрела на него. Она смотрела на меня.

— Тебе нужно силы беречь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Какими бы ни были вопросы конунга, тебе понадобятся и ясная голова, и твёрдый дух. Ты сделала то, что нужно было сделать. Теперь необходимо это донести до конца.