Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 18)
Сначала я увидела девушку. Я
А потом приснился иной сон. Не мирный, а напряженный, натянутый, как тетива лука перед выстрелом.
Пиршественный зал. Не такой огромный и мрачный, как у Харальда, но просторный, уютный от тепла человеческих тел и горящих факелов. Дым от очага стелился под потолком из темных балок. На резном высоком сиденье восседал отец. Рядом с ним мать, прямая и невозмутимая. А напротив, на почетном месте для гостей, сидел он. Эйрик.
Он был моложе, чем сейчас, но в его холодных светлых глазах уже читалась та же самая хищная расчетливость. Он не пил безудержно, как другие, а лишь пригубливал мед из массивной роговой чаши, его взгляд скользил по залу, оценивая, взвешивая. И время от времени этот взгляд останавливался на мне. Я сидела чуть поодаль среди женщин и чувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками — не то от страха, не то от брезгливости.
Пир подходил к концу. Гости, разгоряченные медом, начали расходиться. И тогда отец кивнул Эйрику, приглашая его пройти в небольшую, отгороженную резной ширмой комнату — место для приватных переговоров. Я замерла, сердце забилось чаще. Мать тихо положила свою прохладную сухую руку мне на запястье, как бы говоря «стой, жди».
Из-за ширмы доносились голоса. Сначала низкий, размеренный голос отца. Потом более молодой, уверенный голос Эйрика. Они говорили о землях, о границах, о союзах. И тогда среди перечисления выгод и перспектив прозвучало главное:
— И, чтобы скрепить наш союз навеки, я прошу руки твоей дочери, — произнес Эйрик, и в его голосе не было ни капли трепета или любви. Только холодная деловитость. — Мой выкуп за нее будет достоин ее: три корабля, двадцать голов отборного скота, серебро весом с нее саму и право на ловлю в моих водах для твоих людей на три поколения.
Отец долго молчал. Я слышала, как потрескивают поленья в очаге. Это был щедрый, более чем щедрый выкуп. Он говорил не только о богатстве Эйрика, но и о его серьезных намерениях, о его желании заполучить этот союз.
— Она — свет очей моих и матери ее, — наконец сказал отец, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. — Ее воля для нас важна. Я не отдам ее, как мешок с зерном, даже за все твои сокровища, Эйрик. Я должен спросить ее.
Меня позвали. Я вошла, чувствуя, как ноги подкашиваются. Отец смотрел на меня с бесконечной нежностью и грустью. Эйрик с холодным изучающим интересом, будто рассматривал особенно ценный трофей.
— Дитя мое, — сказал отец мягко, — ярл Эйрик сватается к тебе. Он предлагает богатый выкуп и прочный союз между нашими домами. Что скажешь ты?
Я посмотрела на Эйрика. На его тонкие, плотно сжатые губы. На глаза, в которых не было тепла, только расчет. Я вспомнила его слуг, жестоких и грубых. Вспомнила слухи о его нраве, которые дошли и до меня. Я представила жизнь с ним. Жизнь в его холодных каменных палатах, под его властным, не терпящим возражений взглядом.
И тогда из моей груди вырвалось слово. Тихое, но твердое как кремень:
— Нет.
В воздухе повисла тишина. Эйрик даже не изменился в лице, лишь брови чуть приподнялись, будто он столкнулся с неинтересной, но досадной помехой. Отец закрыл глаза на мгновение, и мне показалось, я увидела в них облегчение, смешанное с тревогой.
— Ты слышал, ярл Эйрик, — произнес отец, и его голос снова стал жестким, властным. — Отказ моей дочери — мой воля. Союз наш, если он будет, должен строиться на иной основе.
Эйрик медленно кивнул, поднялся. Его лицо было каменной маской.
— Я услышал, — сказал он без эмоций. — Воля твоей дочери… почитаема. Желаю тебе мудрости в выборе союзников, ярл. И ей счастья в ее выборе.
Он поклонился слишком формально и вышел. А я стояла, дрожа от напряжения, и понимала, что только что нажила себе могущественного и жестокого врага. Врага, который не прощает отказа. Врага, для которого честь и воля женщины ничто перед его амбициями.
Я проснулась на жестком тюфяке в душной лесной избушке, с криком, застрявшим в горле. И поняла. Поняла все. Это была месть. Холодная, отложенная, но неотвратимая. Он не заполучил меня тогда как жену. Он заполучил меня теперь как добычу. Как трофей, который все равно будет его, но уже без всяких выкупов, прав и почестей. Просто вещь.
Глава 9
Конунг Харальд
Третий день после исчезновения.
Я сидел в пустом зале на своем резном, застеленном мехами и шкурами троне. Там, где обычно бушевал огонь очага, горел лишь одинокий факел, отбрасывая длинные неровные тени на стены. Гул пиров, запах жареного мяса и меда казались теперь чем-то из другого времени, из другого мира. Этот мир был холодным, тихим и полным яда. Ярость, которая в первый день рвала меня изнутри, требуя немедленно схватить Эйрика и переломать ему все кости, остыла. Она превратилась в ледяную глыбу в груди, тяжелую и твердую. Расчетливую.
Я знал, что это он. Знал с той же уверенностью, с которой знал, что солнце встает на востоке. Звериный холод в его глазах во время допроса, слишком гладкие, слишком приготовленные ответы. Его люди, похожие на стаю молчаливых дисциплинированных волков. Но знание без доказательства — пустой звук. Слово конунга против слова ярла. Без тела, без крика, зафиксированного кем-то, кроме меня и Хельги, это всего лишь подозрение. Оскорбление, которое он может обратить против меня и настроить других ярлов на конфликт со мной.
Я закрыл глаза, и передо мной возникло ее лицо. Не то бледное, измученное, которое я увидел на берегу, а более живое, с тем самым упрямым огнем в глазах, когда она потребовала говорить с ней напрямую. «Просто девушка». Нет. Никогда. Она была цепью, брошенной в темную воду моей жизни, за которой я потянул и обнаружил под собой бездну. Она была вопросом без ответа, вызовом моей власти и моему пониманию мира. И теперь кто-то посмел взять этот вопрос, этот вызов и спрятать его в темный ящик, будто это вещь, трофей. Посягнуть на то, что было под моей защитой. Под моим кровом.
Эта мысль жгла меня сильнее всего. Кров. Охрана. Мои люди. Ульф стоял у дверей, его лицо было каменным от чувства собственного унижения. Он и его воины прочесали все леса и берега вокруг. Ничего. Ни клочка ткани, ни следов борьбы, ни пятен крови. Как будто ее подхватила и унесла сама ночь. Это говорило о профессионализме. О холодной, чистой злости. О предварительном планировании. Все это указывало на Эйрика.
Я открыл глаза.
— Ульф, — сказал я, не меняя положения, — пригласи ярла Эйрика. Скажи, что я желаю с ним побеседовать перед его отъездом. О… укреплении наших отношений после этой неприятной неясности. И о его пути домой.
Ульф молча кивнул и исчез в темноте коридора. Его молчание было красноречивее любых слов. Он жаждал действия. Я тоже. Но сейчас требовалось действие другого рода — тонкое, как движение иглы в темноте.
Эйрик появился не сразу. Он дал себе время, показывая, что не спешит на зов, что он занят своими делами. Когда он вошел, первое что мне бросилось в глаза, это его выражение лица: маска спокойной, почти усталой вежливости. В его глазах я увидел тот же холодный расчет, что и три дня назад. Он не чувствовал вины. Он чувствовал лишь досаду от помехи.
— Харальд, — сказал он, слегка склоня голову, — я готов к отъезду. Мои люди уже погрузили вещи. Благодарю за гостеприимство, несмотря на… тени, которые легли на наш последний вечер.
— Тени, — согласился я, не вставая. — Именно поэтому я хотел поговорить. Отпускать гостя в таком неопределенном состоянии не в моих правилах. Это может породить недоразумения в будущем.
Я позволил ему сесть. Он занял место напротив, удобно расположившись, будто пришел на дружеский совет.
— Недоразумения уже порождены, — заметил Эйрик, его тон был ровным, но в нем звенела сталь. — Обыск моих покоев, допрос моих людей… Это не те знаки доверия, которые укрепляют союз между ярлом и конунгом.
— Союз крепок на правде и чести, — ответил я, смотря прямо на него. — Если правда неясна, приходится искать ее во всех углах. Как охотник, который, не найдя следов на открытом месте, начинает проверять каждую расщелину, каждую нору, — я сделал паузу, давая словам отягчить воздух, осесть в нем. — Я забочусь о безопасности всех в моем доме. И об их безопасности… после того, как они покинут мой дом.