Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 17)

Голоса были мужские, низкие, бесцветные — привыкшие к повиновению и грязным делам. Я попыталась пошевелить тяжёлым ватным языком, издать хоть звук — стон, предупреждение, мольбу. Из горла вырвалось лишь хриплое бессмысленное бульканье, которое тут же раздавила в затылке острая ослепляющая боль. Не удар, а скорее короткое жестокое погружение в бездну. Тьма сомкнулась без снов и мыслей, оставив лишь пугающее небытие.

Я приходила в себя медленно, как будто всплывая со дна тёмного колодца. Тряска исчезла. Тело лежало неподвижно, но каждая мышца горела странной ломотой, будто после долгой болезни. Запахи сменились — теперь в воздухе висели густые, почти осязаемые ароматы: дым от смолистых сосновых поленьев, прелая земля под ногами и наваристая жирная похлёбка с диким луком и дичью. Этот запах был настолько сильным и реальным, что заставил меня открыть глаза.

Я лежала не на мешках. Подо мной был твёрдый, утрамбованный земляной пол, покрытый грубым потёртым тюфяком, набитым соломой. Она хрустела при малейшем движении и кололась через тонкую ткань рубахи. Над головой нависал низкий потолок из тёмных неотёсанных бревен. Сруб. Стены, сложенные из толстых плах, были тёмными от копоти и времени. Щели между бревнами были законопачены мхом. В маленькое и узкое окошко пробивался холодный серый свет — не солнечный, а рассеянный, будто сквозь тучи. В углу, сложенный из грубых камней, дымил очаг, над которым на железном крюке висел чугунок. Пламя лизало его почерневшее дно, и оттуда, из-под тяжёлой крышки, шёл тот тошнотворный запах.

Внутри всё гудело слабостью, как после долгого голода. Голова была тяжёлой и раскалывающейся, мысли вязли, как в болотной тине. В затылке пульсировала тупая боль — оттуда, где меня «успокоили». Горло пересохло и болело.

— О, жива, — прозвучал голос. Не тот, что слышала сквозь сон. Другой. Грубый, с хрипотцой, словно горло протёрто песком. В поле моего мутного зрения возникла фигура в грязной, засаленной рубахе, с лицом, изрытым старыми оспинами. Он держал в руках грубо выструганную деревянную миску, от которой валил пар. — Хочешь жрать? Ярл велел кормить. Чтобы живой его дождалась.

Он протянул миску прямо перед моим лицом. Вид жирного мутного бульона, в котором плавали куски жилистого тёмного мяса и луковицы, вызвал в моём желудке резкий неконтролируемый спазм. Меня просто вывернуло. Я едва успела отвернуться от тюфяка, как горло сжалось и меня вырвало прямо на земляной пол. Вырвало пусто, одной жгучей желчью и леденящим ужасом.

Рябой рассмеялся. Злой, короткий, лающий смех, в котором не было ни капли человеческого тепла.

— Ого! — фыркнул он, отставив миску, и брызги похлёбки попали мне на руку. — Да ты и правда больная. Или… — его взгляд, масляный и пронзительный, медленно скользнул по моей фигуре, задержавшись на животе с неприкрытым гадливым любопытством. — Может, конунг-то наш шустрый оказался? Уже воротит? Обрюхатил тебя, что ли, пока ты у него в хоромах привечалась? Ха! Ярлу Эйрику такой подарок не понравится. Брезгует он чужим добром. Не любят у нас чужих щенков в стае.

Второй воин, сидевший на чурбаке у самого огня и точивший длинный нож о точильный брусок, резко поднял голову. Его лицо было моложе, заострённым, с жёсткой складкой у рта и холодными, как речной лёд, глазами. Звук стали о камень прекратился.

— Бьёрн, заткнись, — бросил он коротко, но так, что в тихом голосе прозвучала прямая неоспоримая угроза. — Лучше помалкивай о том, чего не знаешь. И о том, что знать не положено. Ярл не за слова платит, а за молчание.

Бьёрн усмехнулся уже беззвучно, лишь криво дёрнул плечом, плюнул в сторону очага, и слюна зашипела на раскалённом камне. Он отошёл, шаркая ногами по земляному полу, но его слова повисли в душном, пропитанном дымом и страхом воздухе избы, отравляя его сильнее, чем кислый запах рвоты у меня под боком.

Я закрыла глаза, притворяясь, что снова отключилась, но под веками всё плясали багровые пятна от огня. Внутри всё застыло и сжалось в комок леденящего ужаса. Конунг… Щенки… Ярл Эйрик… Эти слова, эти обрывки смыслов не складывались в ясную картину моего прошлого, зато с мерзкой точностью складывались в картину моего настоящего. В ловушку. В клетку из тёмных бревен, охраняемую грубыми руками и злыми языками. Я была здесь. У него. Значит, Эйрик — тот самый, который смотрел на меня как на кусок свежего и аппетитного мяса… он всё-таки оказался причастен. Я была у него. Не гость, не человек. Вещь. Добыча.

От этой мысли, холодной и окончательной, спазм скрутил желудок снова. Уже сухой, мучительной судорогой, от которой потемнело в глазах. Я сжалась на тюфяке, стараясь дышать тише, стать меньше, незаметнее, пока моё тело и разум пытались хоть как-то собраться воедино перед лицом новой неведомой беды.

Время в избушке текло странно: то растягиваясь в бесконечную муку тишины, сломанной лишь потрескиванием огня да звенящим свистом точильного камня о сталь, то сжимаясь в короткие вспышки страха, когда Бьёрн вставал и начинал похаживать по тесному пространству. Я сжималась вся от его взгляда, скользящего по мне, как по вещи на полке. Я лежала, притворялась спящей, и постепенно, сквозь густой туман слабости и боли, ко мне возвращалось ощущение тела. Руки, ноги, которые слушались, хоть и были ватными. Язык, прилипший к нёбу. Но главное — возвращалась тень воли. Та самая, о которой говорила Хельга. Не память, нет. А упрямое, глухое чувство, что так нельзя. Что я не вещь.

Я медленно открыла глаза, уже не притворяясь. Молодой воин у огня первым заметил движение. Он перестал точить нож, просто держа его в руке и наблюдая.

— Воды, — выдавила я скрипучим чужим голосом. Горло горело.

Бьёрн фыркнул, но молодой, не говоря ни слова, поднялся, зачерпнул ковшом воды из деревянного ушата в углу и протянул мне. Я с трудом приподнялась на локте, взяла ковш дрожащими руками и сделала несколько мелких жадных глотков. Холодная влага была лучше любой похлебки.

— Спасибо, — прошептала я, возвращая ковш. Он молча принял его и вернулся на свое место.

— О, заговорила наша пташка, — усмехнулся Бьёрн. — Что, вспомнила, наконец, как тебя зовут? Иль конунг так и звал: «Эй ты»?

Я проигнорировала его. Взгляд мой перешел на более молчаливого воина. Он казался… не жестоким. Профи. Исполнителем.

— Что вы от меня хотите? — спросила я прямо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Зачем вы меня похитили? Что происходит?

Молодой воин обменялся коротким взглядом с Бьёрном. Тот пожал плечами, как бы говоря «чего уж там».

— Тебя не похищали, — на удивление спокойно ответил молчаливый. Его звали, кажется, Рагнар, я уловила имя, когда Бьёрн к нему обращался. — Ярл Эйрик проявляет заботу. Видит, что конунг не способен обеспечить безопасность своей… гостье. Решил взять опеку на себя.

Ложь была настолько наглая и гадкая, что от нее снова захотелось стошнить. «Забота». С ударом по голове и перевозкой среди мешков с овсом.

— А что он от меня… в этой «опеке» ждет? — выдавила я.

Бьёрн захихикал, но Рагнар снова бросил на него успокаивающий взгляд.

— Это уже вопросы к самому ярлу. Он приедет и сам все объяснит. Тебе осталось только ждать и вести себя смирно.

— Когда он приедет? — в голосе моем прозвучала нота отчаяния, которую я не смогла сдержать.

— Неизвестно, — покачал головой Рагнар, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. — Конунг Харальд оказался излишне подозрительным. Устроил шум, обыски. Задержал ярла для разбирательств. Говорят, чуть не до кровопролития дело дошло. Ярлу пришлось оправдываться и доказывать свою непричастность. Теперь он вынужден задержаться, чтобы не выглядеть бегущим. Жди.

«Излишне подозрительным…» Эти слова отозвались во мне странным, теплым и острым одновременно чувством. Харальд… искал. Не просто заметил пропажу, а поднял тревогу. Допросил ярла. Грозился. Значит, для него я не была просто одной из девушек, что проживали в большом доме конунга. Значит, его гнев в коридоре, его требовательные глаза… в них была не только обида хозяина. Было что-то еще. И это «что-то» заставило его бросить вызов ярлу.

А Эйрик… Эйрик вынужден был отступить, притвориться чистым. И теперь ждал, когда страсти улягутся. И я была здесь, в этой прокопченной лесной ловушке, проблемой, которую нужно было или забрать тихо, позже, или… ликвидировать, если что-то пойдет не так.

Страх внутри сжался, превратившись из панического ужаса в холодную тяжелую глыбу под ложечкой. Но вместе с ним окрепла и та самая воля. Значит, время у меня еще было. Я не была обречена в эту же секунду. А пока я жива и в сознании, есть шанс. Пусть крошечный, призрачный. Нужно было думать. Наблюдать. Искать слабое место.

Я кивнула, делая вид, что смирилась с этим объяснением, и снова откинулась на тюфяк, закрыв глаза. Но теперь я не просто терпела. Я ждала. И готовилась.

Сон, еда и вода делали свое дело. Постепенно, день за днем, а судя по смене серого света в окошке на густую ночную тьму, их прошло несколько, слабость отступала. Голова прояснялась, хотя тупая боль в затылке напоминала о себе при каждом резком движении. Я уже могла сидеть, опираясь на стену, и даже сделала несколько неуверенных шагов по избе, когда Рагнар ненадолго выходил наружу, а Бьёрн дремал, растянувшись у двери. Мое тело возвращалось ко мне, но вместе с ним, в тишине вынужденного бездействия, ко мне стали приходить и тени прошлого. Не память — сны. Яркие, обрывистые, как вспышки молнии в ночном небе.