Хелен Гард – Изомериум "A.U.R.I.S" (страница 8)
Внутри меня закипало ядовитое варево из сарказма, раздражения и самого настоящего, первобытного страха. «Ковчег? — ядовито подумала я, ощущая, как чип в кармане прижимается к бедру. — Скорее консервная банка, в которой мы медленно гнием под звуки торжественных маршей».
В памяти всплыл вчерашний хак — те несколько секунд ослепительной свободы в Ядре, когда я впервые почувствовала, что за стенами протоколов есть что-то еще. А потом — встреча с Каем. Его лицо, так близко от моего, и этот странный, пугающий резонанс, который до сих пор отзывался зудом в импланте. Он знал. Он что-то увидел в моих данных, что-то такое, за что в этом «идеальном мире» полагается немедленная дезинтеграция. Почему он промолчал? От этого вопроса в висках начинало стучать.
Мои тики усилились. Пальцы левой руки почти непрерывно вращали холодный диск кулона под воротником — раз, два, три, раз, два, три. Ногти правой руки выбивали на колене дробь, которая в моей голове звучала громче, чем пропаганда A.U.R.I.S. Ток-ток, ток-ток-ток. Я чувствовала, как имплант посылает короткие, покалывающие импульсы предупреждения — мой кортизол явно выходил за пределы «зеленой зоны».
«Успокойся, идиотка, — приказала я себе, пытаясь разжать сведенные челюсти. — Ты просто техник. Ты просто слушаешь историю. Ты — серое пятно».
Но серость вокруг стала невыносимой. Я чувствовала себя запертой в огромной бетонной гробнице, где мертвецы делают вид, что они живы, пока голос из динамика не прикажет им окончательно затихнуть. Сарказм больше не спасал. Он истончался, превращаясь в чистую, концентрированную ярость.
Я попыталась отвлечься, переключив внимание на окружающих, чтобы не выдать себя. И тут я заметила его. Мой сосед через два кресла — старик, чье лицо было изрезано глубокими морщинами, как высохшее русло реки. Он не был похож на остальных. Его плечи подрагивали, а пальцы, судорожно вцепившиеся в край скамьи, были испачканы чем-то темным и странным. Он смотрел на экран с такой смесью ужаса и отчаяния, что я невольно задержала дыхание. Старик выглядел так, будто прямо сейчас внутри него рушилась вся та «стабильность», о которой вещал голос сверху.
Голос A.U.R.I.S. внезапно изменил тональность. Торжественный марш оборвался на полуслове, сменившись сухим, функциональным сигналом, от которого заныли зубы. Экран на мгновение погас, а затем на нем высветилось сухое уведомление: «ОПТИМИЗАЦИЯ РЕСУРСОВ. СЕКТОР 4-С. ОБЪЕКТ: ЭЛИАС-482».
Я почувствовала, как по залу прошла едва заметная волна холода. Старик, на которого я смотрела мгновение назад, застыл. Его испачканные пальцы разжались, оставив на сером пластике скамьи темные следы. Это была земля. Самая настоящая, запрещенная органика, которую нельзя было найти нигде, кроме самых глубоких, забытых технических ниш.
Дроны появились бесшумно. Они выплыли из теней под потолком, как гладкие металлические хищники, их антигравитационные двигатели издавали лишь легкий, едва различимый шелест. Два белых глянцевых корпуса зависли прямо над стариком. Сенсоры дронов вспыхнули ровным красным светом, сканируя его биометрию.
Элиас-482 не кричал. Он не умолял и не пытался бежать. Он медленно поднялся, его старые колени громко хрустнули в наступившей тишине. Из-под его комбинезона выпал небольшой предмет — стеклянная банка, на дне которой в скудном слое грязи зеленел крошечный, почти прозрачный островок живого мха.
Это было проявление созидания. Настоящего, не санкционированного Системой акта творения. В мире, где всё должно быть мертвым и стабильным, этот пучок зелени выглядел как объявление войны.
— Нарушение биологического протокола, — бесстрастно произнес один из дронов. — Дестабилизация среды. Объект подлежит перераспределению.
Один из манипуляторов дрона подхватил банку. Короткое, расчетливое движение — и стеклянный сосуд вместе с мхом полетел в открывшуюся горловину технического мусоропровода в стене. Я услышала далекий звон разбитого стекла. Всё, что старик растил месяцами, воруя воду из охладителей и свет из аварийных ламп, исчезло за секунду.
Элиаса увели так же спокойно. Он шел между двумя парящими машинами, глядя в пустоту перед собой. Его имплант, вероятно, уже транслировал в мозг успокоительные частоты, превращая его последние минуты в серый кисель безразличия.
Зал молчал. Сотни людей продолжали сидеть, уставившись в пустой экран, словно ничего не произошло. Никто не повернул головы, никто не вздохнул. Моя соседка слева даже не моргнула. Эта коллективная амнезия была страшнее самих дронов.
Внутри меня вскипел приступ такой острой, обжигающей злости, что я едва не вскочила. Мне хотелось кричать им в эти восковые лица, встряхнуть их, заставить увидеть пустую банку на дне желоба. Но страх — холодный, липкий страх — пригвоздил меня к месту. Я понимала: любая искра жизни здесь считается пожаром. Мох в банке, хак в Ядре, число на чипе — всё это мусор, который Система должна «оптимизировать».
«Они стирают нас за желание просто коснуться чего-то живого», — подумала я, вцепляясь в край кушетки так, что ногти едва не треснули.
Экран снова вспыхнул. Пропаганда A.U.R.I.S. возобновилась с того самого места, где прервалась. Голос вещал о том, как важно беречь чистоту наших помыслов ради общего блага. Я смотрела на яркие пиксели, но перед глазами всё еще стоял разбитый мох, смешанный со шлаком.
Я сидела в зале, вцепившись в край сиденья так сильно, что костяшки пальцев побелели. Внутри всё сжималось в один тугой, болезненный узел. Место, где только что сидел Элиас-482, пустовало, и эта пустота кричала громче, чем любая сирена. Никто из присутствующих не пошевелился. Они продолжали впитывать свет экрана, словно губки, всасывающие серую слизь.
Я снова нащупала чип в кармане. Кончиками пальцев я обвела его острые грани. Двенадцать миллиардов. Это число пульсировало в моем сознании, накладываясь на официальные «пятьдесят миллионов», как помеха на чистый сигнал. Моя находка больше не была просто куском старого железа. Она превратилась в трещину, сквозь которую начал сочиться ледяной ветер правды, смысла которой я всё еще не понимала.
«Пятьдесят миллионов спасенных…» — эхом отозвался в голове голос диктора. — «А у меня в кармане лежит двенадцать миллиардов вопросов».
Сарказм, мой верный щит, начал давать сбои. Он больше не защищал от страха, он лишь подчеркивал его абсурдность. Если Система убивает за банку мха, за крошечный островок зелени в бетонной пустыне, то что она сделает за это число? Двенадцать миллиардов — это что-то огромное, чего я пока не могу осмыслить.
Я подняла глаза на экран. Пропагандистский ролик подходил к концу. Голос A.U.R.I.S. зазвучал ниже, торжественнее, подготавливая нас к завершению урока.
— Стабильность требует жертв. Порядок требует внимания. Мы продолжаем работу по очищению структуры, — произнес голос. — Ознакомьтесь с дополнительным списком плановой оптимизации на следующий цикл.
На экране пополз длинный столбец имен и серийных номеров. Обычно я не смотрела на них — это был просто шум, список чужих судеб, которые меня не касались. Но сегодня мой взгляд невольно заскользил по строчкам, выхватывая знакомые коды секторов.
Мое сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, выбивая в ушах безумный ритм.
Я быстро пробежала глазами по списку. Моё имя там не появилось. По крайней мере, я его не увидела. Но легче от этого не стало. Каждый новый код теперь казался предупреждением.
В самом низу списка, в разделе «Дополнительная диагностика и коррекция поведения», вспыхнула строчка, от которой в глазах потемнело. Я не успела разобрать имя — экран уже начал гаснуть. Но этого хватило, чтобы холод разлился по позвоночнику.
Вчера я нашла число. Сегодня я увидела, как забирают человека за банку с мхом. Что будет завтра, если они узнают про чип?
Я медленно поднялась вместе со всеми, когда зажегся общий свет. Ноги были ватными, а за правым ухом снова началось то самое мелкое, навязчивое подрагивание.
Назад пути действительно не было.
Глава 5: Слепая зона
Зуммер в этот раз не пел соловьем и не требовал «плановой диагностики». Он проскрежетал в затылке сухим, коротким кодом, который означало одно: внеплановая грязная работа. Сектор 0-Я. Технический отстойник. Место, которое на картах Изомериума значилось как «зона ожидания утилизации», а на языке техников — «кладбище дохлых надежд».
Я стояла в старом грузовом подъемнике, который, кажется, помнил еще те времена, когда Основатели ходили по земле ногами, а не цифровыми кодами. Лифт дергался в конвульсиях, каждый метр пути вниз сопровождался таким визгом металла, будто я спускалась в желудок гигантского ржавого зверя, который очень не хотел меня переваривать.
— Давай, старое корыто, не подведи, — прошептала я, вцепившись в поручень.
Поручень вибрировал мелкой, противной дрожью, точь-в-точь как мой имплант. Я непроизвольно начала выстукивать ногтями по холодной стали. Ток-ток, ток-ток-ток. Ритм паники, мой персональный код доступа в страну безумия. После вчерашнего «урока истории» и того, как дроны-стервятники уволокли старика Элиаса за банку с мхом, тишина в моей голове стала слишком громкой.
Двенадцать миллиардов. Это число жгло бедро через ткань комбинезона, хотя чип лежал неподвижно. Оно пульсировало в такт лампам лифта, которые с каждым ярусом становились всё тусклее. Белый свет Средних уровней, где остался Кай со своими идеальными манжетами и пугающим шепотом, казался теперь галлюцинацией. Здесь, внизу, воздух стремительно деградировал.