Хелен Гард – Изомериум "A.U.R.I.S" (страница 3)

Лифт содрогнулся и замер с таким грохотом, будто мы врезались в дно мира. Двери-решетки с неохотой разошлись, и в кабину хлынул густой пар.

Я вышла в огромный зал сектора переработки. Пространство здесь подавляло своим масштабом. Потолок терялся где-то в тумане и переплетении циклопических, пульсирующих труб. Они выглядели как вены исполина, по которым с глухим урчанием качался полужидкий шлам. Под ногами был решётчатый пол, и сквозь его ячейки я видела, как внизу, в огромных чанах, медленно ворочается вязкий, бурый осадок. Он чавкал и пузырился, выпуская облака вонючего газа.

Повсюду шипел пар, вырываясь из микротрещин в сочленениях труб. Освещение здесь было кроваво-красным — аварийным, чтобы не тратить лишние ватты на тех, кто всё равно работает по локоть в грязи.

Я подошла к стойке, взяла свой распределитель и тяжелый скребок. Инструменты были покрыты склизким налетом, который невозможно было отмыть до конца. Запах здесь стал почти осязаемым, он лип к коже, забивался в ноздри, оседал на языке приторной гнилью.

— Добро пожаловать на кухню Изомериума, — горько усмехнулась я. — Сегодня в меню наше светлое будущее.

Я двинулась к своему участку, чувствуя, как с каждым шагом подошвы всё сильнее прилипают к решетке, а вязкий дух реакторов обещает сделать этот рабочий день бесконечным.

Работа в блоке переработки не требовала интеллекта — только выносливости и способности отключать обоняние. Мой участок, труба под кодом «Омега-14», сегодня выглядела особенно паршиво. Из дренажного отверстия на решетчатый пол вываливался густой, бурый осадок. Он был теплым, почти живым на ощупь, и издавал характерный чавкающий звук при каждом движении моего скребка.

Я вонзила инструмент в эту вязкую массу. Скрежет металла о решетку отозвался в зубах, но я продолжала грести, сбрасывая шлам в зев нижнего коллектора. Руки заныли уже через десять минут — монотонные движения вытягивали силы быстрее, чем любая пробежка по коридорам. Пот градом катился по лицу, смешиваясь с технической копотью и едкой пылью, превращаясь в грязные разводы на щеках. Комбинезон насквозь промок, тяжелый и липкий, он стеснял движения, словно я сама постепенно становилась частью этой органической каши.

Вчерашнее число всё ещё сидело в голове, но я гнала его прочь. Я мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Не здесь. Не сейчас. Система следит за ритмом моего сердца, за химией крови. Если A.U.R.I.S. зафиксирует скачок кортизола или адреналина, имплант пошлет сигнал «коррекции». Я кожей чувствовала, как металл за ухом подрагивает, готовый впиться в нервные окончания.

— Спокойно, Ариа. Это просто шлам. Просто грязная работа, — прошептала я, заставляя себя дышать ровно. — Думай о еде. О сне. О чем угодно, только не о коде.

И тут сквозь низкое гудение реакторов пробился знакомый звук. Дзинь. Тилинь-дзинь.

Это был легкий, почти музыкальный перезвон. Сначала я услышала его, а через секунду до меня долетело тихое, едва различимое напевание. Мотив был странным, обрывистым — какая-то детская песенка, которую в Изомериуме давно признали «нецелевым шумом».

Лира появилась из облака пара, окутавшего соседнюю магистраль. Она шла по скользкому решетчатому полу с пугающей уверенностью, хотя её глаза — затянутые молочно-белой пеленой, абсолютно слепые — смотрели в никуда. Она слегка наклонила голову набок, словно прислушиваясь к вибрации моих шагов или к тому, как скребок вгрызается в отходы.

На её левом запястье висела старая, собранная из обломков медной проволоки браслетка. При каждом её движении она звенела. Её губы тронула кривая, почти издевательская улыбка — такая бывает только у людей, которым уже нечего терять, потому что мир для них и так погрузился во тьму.

— О, Ариана, — Лира остановилась в паре метров, безошибочно определив моё местоположение. — Чувствуешь? Сегодня наш Изомериум превзошел сам себя. В аромате «Омеги-14» отчетливо слышны нотки пережаренного пластика и несбывшихся надежд. Настоящий деликатес для нижних уровней.

Она сделала еще шаг, и её браслетка издала финальный, чистый аккорд.

— Говорят, система увеличила выработку геля на два процента. Похоже, мы с тобой сегодня будем разгребать чье-то очень качественное процветание.

— Скорее чьи-то очень качественные отходы, Лира, — отозвалась я, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. Рядом с ней даже этот адский зал казался чуть менее стерильным и правильным.

Лира молча встала у соседнего патрубка, достала свой инструмент и начала работать. Её движения были уверенными и точными, несмотря на всю грязь процесса. Мы встали плечом к плечу, и два скребка заскрежетали в унисон, вгрызаясь в теплую, липкую массу, которая когда-то была чем-то важным, а теперь стала просто цифрой в отчетах переработки.

Скрежет двух скребков слился в один монотонный, вибрирующий звук, который, казалось, вытеснял из головы все остальные мысли. Это был ритм выживания: удар, нажим, рывок. Мы вгрызались в вязкую, бурую плоть биореакторов, освобождая проходы для новой порции шлама. Пар из прохудившегося клапана над нами бил короткими, яростными толчками, обжигая лицо и оставляя на коже липкий налет.

Мои рабочие перчатки намокли за считанные минуты. Прорезиненная ткань хлюпала при каждом сжатии кулака, а пальцы внутри стали скользкими и непослушными.

— Знаешь, Ариа, — Лира подала голос, не прерывая работы. — Я всегда гадала, какой процент в этом осадке составляют наши вчерашние мечты, а какой — просто некачественный кремний. Но сегодня… сегодня запах особенный. Пахнет так, будто система решила вывернуть себя наизнанку.

Она наклонила голову, и её браслетка издала короткий, ехидный звон.

— Скажи спасибо A.U.R.I.S., — отозвалась я, вытирая плечом пот со лба. Грязь размазалась по лицу, попадая в уголки рта. — Она так заботится о нашей диете, что скоро мы начнем узнавать своих соседей по вкусу розового геля. «О, этот привкус сарказма… определенно старина Том из сектора Б».

Лира тихо рассмеялась — звук был сухим, как треск старой кинопленки.

— Стабильность требует жертв, Ариана. Сегодня мы чистим трубы, а трубы — наше будущее. Идиллия.

Я попыталась усмехнуться, но губы словно онемели. Внутри всё было натянуто, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Вчерашнее число всё ещё сидело в голове тяжёлым камнем, но я старалась не думать о нём.

Лира вдруг замерла. Её скребок застыл в сантиметре от решетки. Она не видела моего лица, но она «видела» всё остальное. Её имплант был настроен на слух и вибрации так тонко, что она, вероятно, слышала, как кровь толкается в моих венах.

— Ариана, — её голос стал тише, лишившись напускного веселья. — Твое сердце бьется так, будто ты пытаешься выломать им ребра. И дыхание… Слишком поверхностное. Ты звучишь как человек, который нашел под подушкой не доппаек, а активированную мину.

— Просто… душно, Лира, — я заставила себя сделать глубокий вдох, хотя легкие протестовали против едкого пара. — Смена тяжелая. Фильтры вчера выпили из меня все соки.

— Ложь в Изомериуме — это тоже вид спорта, но ты сегодня явно не в форме, — она снова начала работать, но теперь медленнее. — У тебя даже ногти стучат по рукоятке скребка в три раза быстрее нормы. Что случилось?

Я открыла рот, чтобы отшутиться, но слова застряли в горле. В памяти мелькнули лица родителей — размытые, словно увиденные через толщу воды. Их забрали ночью, тихо, и больше они не вернулись. Вина снова кольнула, но я загнала её глубже.

— Всё в порядке, — вытолкнула я из себя. — Просто недосып. Стабильность, чтоб её.

Лира не ответила, но я чувствовала её скепсис кожей. Воздух в огромном зале вдруг начал меняться. Он стал плотнее, словно из него выкачали остатки кислорода, заменив его тяжелым, маслянистым туманом. Давление в ушах снова поползло вверх, и гул труб изменил тональность — с низкого баса на надрывный, захлебывающийся стон.

Переработка выходила на пиковую мощность, и в этом густом мареве даже сарказм Лиры начал звучать как-то приглушенно.

Воздух в зале переработки внезапно стал материальным. Он не просто входил в легкие — он втискивался в них, как горячий свинец, вытесняя остатки кислорода едким аммиачным паром. Сводчатый потолок, скрытый в мареве, словно опустился ниже, придавливая нас к решетчатому полу. Давление в ушах превратилось в острую иглу, пронзающую мозг.

Я услышала это раньше, чем увидела. Скребок Лиры со звоном выпал из её рук, ударившись о металл. Её ровное дыхание сменилось короткими, судорожными всхлипами. Лира согнулась пополам, вцепившись тонкими пальцами в край пульсирующей трубы. Её имплант, разогнанный до предела для феноменального слуха, сейчас играл с ней злую шутку: он не справлялся с резким изменением газового состава и давления, посылая в её нервную систему ложные сигналы о коллапсе легких.

— Лира! — я сделала шаг к ней, но мои собственные ноги казались налитыми бетоном.

Она не ответила. Её лицо, обычно ироничное и спокойное, исказилось от боли. Бледные губы посинели, а браслетка на запястье задрожала, издавая мелкий, испуганный звон. Если я ничего не сделаю, её охватит паника, и A.U.R.I.S. просто отключит её сознание «в целях безопасности».

Страх обжег меня изнутри. Я знала, что это безумие. Хакнуть чужой имплант в центре работающего биореактора — это всё равно что зажечь спичку в пороховом погребе. Но смотреть, как она задыхается в паре метров от меня, было невыносимо.