Д е в у ш к а (смеясь). Двадцать пять тракторов. Молотилка. А в следующем месяце получаем три гусеничных трактора. Это вам не кобылы. (Смеется.)
Карл в ярости разворачивает мотоцикл.
К а р л. А что, собственно, вы потеряли в деревне? Мы вот сами себе господа на своем клочке земли. Катитесь в город, откуда пришли. Вы… вы, обозники!
Девушка от смеха не может поднять ящик с инструментами. Карл слезает с мотоцикла и одним махом вскидывает ящик. Девушка сразу затихает.
Техник, тоже мне! (Садится на мотоцикл.)
Девушка садится позади Карла. Слышно как уносится мотоцикл.
Зима. Деревенская улица. Помост для молочных бидонов. На другой стороне улицы автобусная остановка. Около нее Б о й е и Б е т т и. Ф р а у Ф л и н ц, Г о т л и б и О н а ш волокут бидоны с молоком. В рюкзаках у них инструменты для заготовки дров. Появляется м у ж ч и н а на велосипеде в грубошерстной куртке.
М у ж ч и н а. Да возьмитесь вы за ум! Как вы станете хозяйничать дальше? Карл ушел на машинно-прокатную станцию. Он не вернется. У тебя и Онаша вместе — тридцать два моргена земли. А вас всего трое. Вам не остается ничего другого, как подписать договоры с МПС. В последний раз говорю вам — подпишите. (Кладет договоры на помост.)
Ф р а у Ф л и н ц. Не хочу.
М у ж ч и н а. А ты, Онаш?
О н а ш (смотрит на фрау Флинц). Нет.
Идут дальше.
Г о т л и б. А меня даже не спрашивают.
Ф р а у Ф л и н ц. Заткнись!
Г о т л и б. Заткнись. Заткнись. Сколько лет слышу одно и то же. Даже Карл удрал на МПС. И что? Да ничего. Ничего она не поняла. Упряма как коза. Ничего не хочет сделать, чтоб стало хоть чуть полегче. Я всегда тебя слушался, мать. Другие делали что хотели. А мне нельзя даже вечером книгу почитать. Вестфаль, она подпишет договор. Я ее заставлю.
Фрау Флинц разрывает бланки договоров, оставленные Вестфалем.
Ах, ты так! (Снимает рюкзак и кладет его к ногам матери.) Тогда я ухожу. В Лейпциге учат на библиотекарей. Там-то меня никто не станет пилить каждый день: Готлиб, перестань читать. (Уходит.)
В е с т ф а л ь. Парень совершенно прав. Ты неисправима. (Уезжает.)
Бойе, наблюдавший за всей этой сценой, подходит ближе.
Б о й е. Фрау Флинц, чем мы можем вам помочь? Мы с удовольствием. Верно, Бетти? Я знаю своего тестя, он возьмет вас хоть сию минуту. У вас будет своя комнатка, жить будете на всем готовом, ну а к работе вы привычны. Вот тогда вы и скажете господину передовику со всей его МПС: плевала я на ваши паршивые моргены.
Б е т т и. Онашу тоже дело найдется.
Ф р а у Ф л и н ц. Вы ищете дешевую рабочую силу. Фричи уже попались на вашу удочку. Слишком долго я гнула спину на вас, живодеров. Пойдем, Онаш, нам еще за дровами.
Собираются уходить.
Б е т т и. Это у них от Карла с его социалисткой.
Бойе подходит к помосту и сбрасывает бидон. Фрау Флинц оборачивается и поднимает бидон, затем подходит к Бойе и угрожающе замахивается топором. Б о й е и Б е т т и убегают.
Г о л о с Б о й е. Красные канальи!
Фрау Флинц возвращается к бидону. Онаш помогает ей водрузить бидон на место.
О н а ш. Марта, зря ты так. Кто нам теперь поможет? Нас всего двое.
Фрау Флинц прислоняется к помосту.
Марта, наших отношений это не касается. Но я так больше не могу. Ты должна извиниться перед Бойе.
Ф р а у Ф л и н ц отбирает у Онаша рюкзак, отдает ему пилу, потом все взваливает на себя и одна направляется в лес. Онаш смотрит ей вслед.
Господин Бойе! (Направляется в ту сторону, куда убежал Бойе.)
Комната Флинц. Окна закрыты жалюзи. Ф л и н ц лежит в постели на высоко взбитых подушках. Перед ней К а р л. За сценой слышится урчание трактора.
К а р л. Мать, давай позабудем, что было. Тебе нужно в больницу. Одну я тебя не оставлю. Слышишь, там мой трактор. Поедем со мной.
Фрау Флинц молчит.
Тогда хоть врача позови. Я привезу его из Грёбцига. Хороший врач. Я привезу его, мать.
Фрау Флинц молчит.
Так дальше не пойдет. Ты отгородилась ото всех. Ничего не ешь. Хоть скажи что-нибудь. Что мне сделать? Пастора позвать, что ли? Хочешь исповедаться?
Фрау Флинц молчит.
Мать, я позвонил господину Вайлеру. Представь себе, он теперь в окружном совете. Я сказал ему, что ты слегла. Он сразу же попросил разрешения навестить тебя. (Присаживается на постели.) Послушай, у Йозефа теперь автомобиль Ф-9, «комби». Он знатный бригадир в Ауэ. Его уже показывали в «Новостях дня». А Верзила — так тот вообще надел очки. И подписывается «студ. мед.» Он всегда был воображалой. И Франтишек добился своего, вот упрямый. На фабрике постановили, чтобы он сдал испытания на мастера-мебельщика. Ты бы послушала, как он тут разошелся. Отказался наотрез и заявил: у нас каждый может стать кем захочет. «Я буду моряком», говорит. Сейчас он уже в Ростоке. А знаешь, что недавно сказал Готлиб? «Я ленив, но это от культуры». Теперь он только и делает, что роется в книгах. Уже получил за это премию. А ты тут спряталась в свою раковину, как улитка, и делаешь вид, будто все это тебя не интересует. Конечно, нехорошо, что они ушли. И что я ушел. Но признайся: мы были правы. Ведь дома мы бы просто отупели. Разве не так? Брось ты свое упрямство! Ты выздоровеешь. А все остальное — наша забота. Ну, а теперь я просто заберу тебя…
Фрау Флинц отворачивается.
Мать, я тебя не понимаю. (Ждет. Потом нерешительно направляется к дверям. Оборачивается еще раз.) Мать, тебя и правда не понять. (Уходит.)
Доносится рокот уезжающего трактора. Фрау Флинц остается одна. Стук. Дверь отворяется. Из города прибыл В а й л е р. Он в шляпе и пальто.
В а й л е р. Добрый день, фрау Флинц, я подумал, не заглянуть ли мимоходом? Сколько же мы не виделись? С тех пор как вы уехали из города. Холодно сегодня. (Пауза.)
Присаживается у постели и достает пакетик.
Членам профсоюза продавали перлоновые чулки. Я взял. Подумал, может пригодятся кому. Да и вы не слишком богаты. (Аккуратно кладет пакетик на постель фрау Флинц.) Как снимете вечером, их нужно отмочить в холодной воде, тогда нитка будет держаться годами.
Вновь возникает пауза.
Ну, мне скоро пора. Что поделывают ваши парни? Да-да, знаю. Взрослые дети изо всех сил стараются делать как раз не то, что хотелось бы матери, верно? И мой такой же был. Собирался стать машинистом. А я его все уговаривал: становись печатником, читать пристрастишься. Что делать. Ему и четырех не было. Получил извещение. Вся семья погибла при бомбежке. В Баварии. Да, фрау Флинц, нам бы, старикам, радоваться, когда дети сердят нас. Тогда по крайней мере понимаешь, что они есть. (Встает и направляется к двери. У двери оборачивается.) Фрау Флинц, сегодня мы видимся в последний раз. Меня отпускают. Возвращаюсь к старой профессии. На Одере строится большой металлургический комбинат. Вот туда и поеду. Надоело мне заниматься всеми этими делами. Каждую минуту — новая работа. Теперь вот стал членом окружного совета. По вопросам права. Какое я имею к этому отношение? А мне говорят: товарищ Вайлер, твои станки от тебя не убегут, а у нас не хватает кадров, имей это в виду. И вот принимаешься за работу, о которой не имеешь никакого понятия. (Вынимает из портфеля кипу брошюр, читает.) «Как выглядит мичуринское поле?», «Промышленные расчеты», «Гигиена и поликлиника», «Цели движения активистов в ГДР», «Эмансипация женщины сегодня», «Традиции городского строительства», «Нужен ли нам новый закон о браке?», «Формализм и реализм»… А ведь это лишь то, что нужно иметь под рукой. Но уж если я собираюсь работать так, как привык, на полную катушку, то обязан все это изучить. А когда — один бог знает. Каждый день в полседьмого выхожу из дома. В двенадцать, в час ночи прихожу домой. Комната не топлена. Совсем обалдел от заседаний. Хрипну от речей. Мерзну в командировках. Ем кое-как. По вечерам проглатываю что-нибудь наспех. И читаю-читаю… На кого я похож! Брюки… На коленях пузыри. Совсем недавно один архитектор мне сказал: «Ну и дураки вы. Лезете вон из кожи, работаете на государство и ничего не зарабатываете, а я плевать хотел на политику, но государство заключает со мной договоры и выдает карточку работника интеллектуального труда». (Пауза.) И зачем мне все это нужно? Для чего выматываюсь? Я уже спрашивал об этом Отто Мефферта. А он отвечает: «Оставь меня в покое. Я прикидываю, как мне выполнить задание по свиньям, а ты лезешь с такими вопросами. Спроси профессора». Спросил профессора Прюфера, и он объяснил теоретически: «Руководство должен возглавить рабочий класс». Это мне известно с двадцатого года. Но тогда я представлял себе это по-другому. (Достает пожелтевшую фотографию.) Тысяча девятьсот двадцатый год. Это наш забастовочный комитет. Я — в последнем ряду, видите, крестиком отмечено. За какой-то час мы стали хозяевами положения. В пятнадцать часов ворота закрылись. Бастовало пять тысяч рабочих. Спросите, как мы этого добились? Единственным лозунгом: «Против Каппа — за социализм!»[4] А какие лозунги я провозглашаю сегодня? «Вперед, к введению промежуточных культур!», «Даешь двойную бухгалтерию!», «Все для первого подразделения — тяжелой промышленности!» Я — слесарь. Я люблю свою профессию. Ну, скажите, зачем же я все это делаю?
Фрау Флинц молчит.
(Продолжает.) Только не говорите: ты, мол, любишь свою профессию, вот и вспоминай почаще, что ты — рабочий, а значит, это твоя забота, чтобы рабочая власть крепко держалась и никому не вздумалось поворотить историю. Ведь за это ты боролся. Да, тридцать два года. А теперь я кручусь как белка в колесе лишь потому, что господин передовик сельского хозяйства вместо ячменя хочет сажать табак. Сегодня пять часов спорили. Мне приходится все время повторять себе: поднажми, еще годок — и наступит социализм, а чтоб было скорее — это зависит от тебя. Я жду не дождусь, когда смогу сказать: вот оно! Теперь можно пожить. А мне тоже хотелось бы беззаботной жизни. Неужели я заслужил ее меньше других? Да отвечайте же наконец!
