Хайнц Калау – Драматургия ГДР (страница 138)
Л а д е в с к а я. Вот вам стол. Новый. И вот моя дочурка. Кто за ней присмотрит?
М и х а э л ь. Шпилька, возьми ее. Только поосторожней.
Л а д е в с к а я. Мне нужно уйти. К моему возвращению вы должны умыться и лежать в постелях. Кто отвечает за исполнение?
Б о с с. Миша.
Л а д е в с к а я. Поздравляю. Даже сказать не могу, как я рада.
М и х а э л ь. Шпилька, смотри понежнее с ней.
Ш п и л ь к а. Думаешь, я хуже тебя? Она голодная. Есть хочет.
Д е в о ч к а. Миша! Миша!
Л а д е в с к а я. Что это?
М и х а э л ь. Она заговорила, фрау Ладевская, произнесла мое имя!
Л а х н е р. Одиннадцать лет подряд, дважды в день, я переходил через этот проклятый ручей. Утром — до поварих, вечером — после любовных парочек. И чего я добился? Ради чего работал, не щадя себя? А потом пришла она. Пришла, увидела и победила. Ведь я теперь свободен от всех обязанностей, так почему же я не чувствую себя счастливым? Почему не могу оторваться от этого места, как вон та береза, случайно пустившая корни на каменистом берегу? До чего же все это цепко держит! Нет, я все-таки уйду отсюда и найду свое место. Не могу я больше так!
М и х а э л ь. Вы что, мух ловите, господин Лахнер?
Л а х н е р. Зря ты так, Михаэль!
М и х а э л ь. Не понимаю, как можно грустить. Отвернитесь вы от этой березы, поглядите на луг! Там все так и жужжит. А воздух какой!
Л а х н е р. Однако быстро же ты отходишь!
М и х а э л ь. А вы нет?
Л а х н е р. Скажи, Михаэль, как ты нашел в себе силы на все это? Уйти из дому? Со своей улицы? От матери?
М и х а э л ь. А я не ломаю головы над такими вещами. Всегда вспоминаю человека, рассказавшего мне одну историю: однажды он установил на своем разболтанном драндулете мотор с недопустимым числом оборотов. И на этой старой развалине с новым мотором на недозволенной скорости помчался вверх по Адлергештель, оттуда вниз по Берлинской кольцевой, а следом за ним гналась полицейская машина. Он, конечно, без труда отрывался от нее. Но у тех товарищей был радиотелефон. Они вызвали другую машину ему навстречу, и та встала поперек шоссе и отрезала ему путь. Тогда он остановился, вышел из своего старого ящика, сказочным жестом снял шляпу и скромно сказал: «Товарищи, вы победили». Вот это человек, а?
Л а х н е р. Пьян был, конечно.
М и х а э л ь. Пьян или трезв, не важно, но это человек!
Л а х н е р. Сигарету хочешь? Тебе ведь уже без малого восемнадцать!
М и х а э л ь. Не обижайтесь, я не курю.
Л а х н е р. На твоем месте я отовсюду убегал бы, не выдерживал бы.
М и х а э л ь. По-моему, человек должен придерживаться трех правил. Первое: взялся за гуж, не говори, что не дюж. Второе: то, что можно исправить, — исправь. И третье: что бы ни было, не показывай виду. Помните, вы удержали у меня из зарплаты двадцать марок за искусанную подушку?
Л а х н е р. Какой же я идиот! Черт бы меня побрал!
М и х а э л ь. У вас есть слабина, господин Лахнер. Раз уж мы пошли на откровенность, так до конца. Забудьте на минуту, что вы воспитатель. Если можете. Ну не вешайте головы, мы ведь все еще здесь. Я никогда не думал, что вы способны переломить себя и извиниться. Ну, прощайте, иначе мастер Хирхе так взглянет, что умрешь со стыда.
Л а х н е р. Не курит! Не пьет! На авторитет ему наплевать. Что за молодежь?!
Л а д е в с к а я. Еще совсем недавно, когда луга Хабихтсхаина словно улыбались мне и легкий ветерок с лесистых склонов гор обвевал мои руки, я мечтала, что стану здесь главным наставником не через три года, как положено, а гораздо раньше. И вот я уже вижу себя делегатом партийного съезда. Я поднимаюсь на обтянутую кумачом трибуну и обращаюсь к залу. Товарищи, говорю я, мы, женщины Хабихтсхаина, взяли на себя ответственные обязанности — нам доверили руководство колонией на целый год раньше, чем положено. Довольны мы? Нет! Нам этого мало! Ах! Сегодня я по-настоящему счастлива! Я готова всех обнять. Дорогу мне! Выгрести весь навоз! Вырвать с корнем все прогнившее! Перепахать землю!
Л и н а. Вот венок для Рихарда Либера. В садоводстве я видела венки и от всех остальных. Наш самый лучший. Здесь счет.
Л а д е в с к а я. Спасибо!
Л и н а. Бабуся Либер никогда не думала, что переживет мужа. Сидит, бедняжка, у окна и смотрит на улицу. Только нынче осенью они отпраздновали свою бриллиантовую.
Л а д е в с к а я. Знаю.
Л и н а. Шеф произнесет речь. И кто-нибудь из ветеранов. Много народу собирается.
Л а д е в с к а я. Рабочие с металлургического уже в деревне?
Л и н а. Их я не видела, но дорога на кладбище подметена. Вам надо переодеться. Пора.
Л а д е в с к а я. Вот возьми конверт с деньгами. Отдай бабусе Либер. От меня. Скажи, что я на дежурстве.
Л и н а. Деньги ей пригодятся. Господин Лахнер надел черный костюм. Говорят, он уходит от нас?
Л а д е в с к а я. Он получил отпуск.
Л и н а. У него никого на свете нет. Ведь он сирота. Где он голову приклонит без нас? Неправильно шеф поступил. Я тоже могу сказать свое слово.
Л а д е в с к а я. Я же тебе говорю, что он получил отпуск.
Л и н а. Знаю я, что это значит. Теперь так вежливенько выставляют.
Л а д е в с к а я. Слушай, Лина, принеси мое черное платье. Вот ключ. Вставлять нужно головкой вверх. Платье прикрой как-нибудь, не неси его по деревне так, чтобы все видели.
Л и н а. Значит, он останется?
Л а д е в с к а я. Зависит от него. Ступай же!
Л и н а. А куда мне девать весь его чай?
Л а д е в с к а я. Тебе скоро опять придется покупать для него чай в нашем кооперативе.
Л и н а. Не надо мстить, фрау Ладевская, теперь, когда вы на его месте. Я за вас.
Л а х н е р. Это тот самый венок?
Л а д е в с к а я. Его понесут Михаэль и Александр.
Л а х н е р. Ты пойдешь?
Л а д е в с к а я. Да.
Л а х н е р. Что ты скажешь, если я заберу свое заявление об уходе?
Л а д е в с к а я. Мы этого ждем.
Л а х н е р. После похорон я хотел бы поговорить с тобой.
Л а д е в с к а я. Можно и сейчас. Время еще есть.
Л а х н е р. Хорошо. Дайте мне твою группу.
Л а д е в с к а я. Зачем? Исправить ошибку?
Л а х н е р. Себя хочу исправить. А потом можете от меня избавиться.
Л а д е в с к а я. Если только в этом дело, охотно дадим.