Хайдарали Усманов – Игры благородных (страница 29)

С каждой минутой ей становилось всё труднее держать факел прямо. Запах горелой смолы впивался в горло, в голове кружилось от копоти. Она пыталась петь себе под нос эльфийские колыбельные – те, что когда-то пела её мать, – но голос дрожал, и слова теряли силу, растворяясь в темноте.

Снаружи же лес не молчал больше. Он заговорил. Из-за стен уже снова доносился целый и весьма разнообразный хор звуков. Щёлканье, будто кто-то переламывал кости… Тонкие скрипы, как если бы невидимые когти царапали металл… Редкие тяжёлые удары, словно что-то огромное ходило по кругу. Лираэль нервно вжималась в сиденье, сжимала факел так, что костяшки пальцев побелели.

И тут она заметила ещё одно. Когда её мысли становились особенно тяжёлыми, когда она почти срывалась на слёзы – пламя факела начинало гаснуть. А когда она собиралась и пыталась подавить страх – огонь разгорался сильнее. Это было похоже на издевку. На испытание.

Ближе к полуночи, когда тьма стала густой, как смола, и даже воздух в кабине сделался вязким, факел внезапно повёл себя иначе. Он начал извиваться – не пламя, а сам факел. Лираэль замерла. Казалось, что металл, к которому она примотала ткань, дышит, изгибается, будто живое существо. Она зажмурилась, досчитала до десяти, открыла глаза – и факел снова был просто куском трубы с огнём. Но холод липкой паники остался.

Она не знала, сколько ещё выдержит. В конце концов, измученная, она достала из-за пазухи сферу света – ту самую, единственную. Сжала её в руках и шепнула:

– Только если станет совсем невыносимо…

Она смотрела, как факел догорает, оставляя её в клубах дыма и зыбких теней, и понимала. Ночь на этой планете – не просто отсутствие солнца. Это сама Первозданная стихия. Сама воля, которая испытывает её, проверяет, готова ли она вообще стоять на этой земле. И где-то глубоко в себе Лираэль уже чувствовала, что эта ночь не последняя. Но каждая следующая будет тяжелее.

Рассвет после второй ночи пришёл не так, как Лираэль помнила его на своей родной земле. Там всегда было постепенное перетекание тьмы в серый свет, а потом – в золотистое утро. Здесь же тьма словно сопротивлялась.

Она сидела, уже почти не различая, спит ли или бодрствует. Факел окончательно истлел, оставив лишь чёрный, обугленный металл, и только угли на полу чуть тлели, красным дыханием напоминая ей, что она ещё жива. И вдруг тьма надломилась.

Сначала ей показалось, что небо где-то за корпусом челнока разорвалось. Узкая, болезненно яркая трещина рассвета прошила горизонт. Свет был не золотой и не розовый, как на её родине, а молочно-белый с едва заметным бирюзовым оттенком – как свет ледяных глубин, пробивающийся сквозь толщу воды.

Он не заливал всё вокруг мягким сиянием. Нет. Он резал, как нож, выхватывая куски леса и поляны из вязкой чёрной материи ночи. Стволы деревьев сперва казались угольно-чёрными силуэтами на фоне этой трещины, а затем постепенно проступали. Влажная кора блестела, словно стекло, трава переливалась кристаллическими каплями росы, но капли те выглядели так, будто внутри каждой спрятан крошечный глаз.

Лираэль вглядывалась и не могла отделаться от чувства, что утро здесь чужое. Оно не приносило облегчения. Оно больше походило на дыхание гигантского зверя, который ненадолго перестал рычать. Первое, что изменилось в её восприятии планеты – это звуки.

Если раньше утро на любой земле означало щебет птиц, треск насекомых, оживление, то здесь звуки начинались неестественно. Сначала – длинный, протяжный, будто металлический скрежет из глубины леса, напоминающий медленное открывание гигантской двери. Потом – щёлканье, похожее на работу десятков механизмов. И только после этого лес начал “оживать” привычнее. Треск сучьев… Журчание ручья… Сухой шелест листвы…

Но Лираэль слышала, что всё это было не настоящее, как будто планета сама подражала знакомой ей жизни, но не до конца понимала, как именно.

Молодая эльфийка устало поднялась, вышла к поломанному люку и вдохнула утренний воздух. Он был прохладным, свежим – и в то же время отдавал металлической стружкой. В горле возник привкус меди. Солнце, или то, что здесь было солнцем, медленно выползало из-за горизонта. Его тусклый диск, окружённый не сиянием, а странным серо-голубым ореолом.

И в этот момент Лираэль осознала самое важное. День не отменяет ночь на этой планете. День – лишь тонкая плёнка, слабая маска, под которой тьма продолжает существовать. И всё, что она пережила ночью, никуда не ушло. Оно просто спряталось в глубину леса, позволяя ей вздохнуть – но ненадолго. Сжав пальцы на холодном обугленном металле факела, она прошептала:

– Эта земля не отпускает. Она… смотрит.

И впервые за всё время у неё промелькнула мысль о том, что вполне возможно, она не просто потерпевшая крушение. Возможно, планета сама хотела, чтобы она здесь оказалась. Лираэль же долго не решалась выйти наружу. Она стояла в проёме покорёженного люка и вслушивалась в утро, в это ненастоящее “оживление” леса. Лишь когда свет окончательно прорезал густой туман и разлил по поляне резкие пятна бело-бирюзового сияния, она сделала шаг вперёд.

Сначала всё выглядело обычным. Трава блестела росой… Обломки корпуса разбившегося челнока, разлетевшиеся по поляне, тускло отражали рассвет. Но стоило ей обойти челнок, как она заметила первый знак.

На обшивке, ближе к кормовой секции, металл был весь изъеден, словно его не просто царапали когтями, а старательно грызли. Рваные, неровные следы шли полосами, обнажая слои внутренней конструкции. Там, где бронеплиты ещё держались, они были покрыты вмятинами и углублениями – будто кто-то упорно пытался добраться внутрь, вырывая куски и скобля острыми челюстями.

Внимательно осматривая это место, Лираэль провела пальцами по краю рваного отверстия и почувствовала, что металл был не просто согнут, он был размягчён, словно ткань. Пальцы легко соскребли тонкую стружку, а потом кожа зазудела, будто она коснулась не материи, а следа яда или кислоты. Она отдёрнула руку и невольно сделала шаг назад.

Чуть дальше, на земле у самой обшивки, лежали крошечные осколки зубов – тонкие, острые, как иглы. Они светились в рассветных лучах зеленовато-жёлтым отблеском и издавали странный звон, если ударялись друг о друга. Лираэль поняла, что те самые существа, что приходили ночью, ломали себе зубы, пытаясь разгрызть корпус, но не оставили своих попыток.

Потом взгляд её упал на землю. Влажная глинистая почва вокруг челнока была вся изрыта. Сейчас её покрывали длинные, скользкие борозды, будто кто-то ползал, извивался, оставляя следы огромных тел. Некоторые борозды уходили в лес, теряясь в подлеске. Другие упирались прямо в обшивку, где металл был изъеден. И ещё – следы лап. Но лап не обычных. Каждая отпечатанная в грязи “стопа” имела по шесть пальцев, вытянутых и неровных, словно костяных. В центре отпечатка зияла глубокая воронка, как будто там вживую что-то впивалось в почву.

Разглядев всё это, Лираэль долго стояла неподвижно, чувствуя, как холод пробегает по коже под одеждой.

– Они пытались войти. – Глухо прошептала она. – Они будут приходить снова.

В этот момент она ясно поняла, что этот разбитый челнок больше не убежище. Слишком заметный, слишком повреждённый. Его изъеденная обшивка словно кричала в ночную темноту, маня существ. Здесь её настигнут снова – и в следующий раз, возможно, металл не выдержит.

Но где искать новое убежище? Лес был дремуч, непонятен, полон шорохов и чуждой магии. В скалах, что поднимались на горизонте, может быть, имелись пещеры… Но туда идти означало рискнуть жизнью. Так как возможный путь пролегал через густые чащи, кишащие тварями. Она обернулась на остатки факела, валявшегося возле люка, и осознала, что даже свет здесь не спасает. Огонь лишь привлекает внимание. Оставаться – значит ждать смерти. Уйти – значит шагнуть в неизвестность. И впервые за эти дни Лираэль почувствовала не просто страх, а безысходность. Как пленница в капкане, она должна была выбирать между двумя дорогами, обе из которых вели во мрак.

Она встала уже у самых краёв поляны, держа в руках то, что могла унести – рваную полоску ткани, тугую нитку из оголённого кабеля, обломок кинжала и маленькую сферу аварийного света, которую спрятала в мешочек, где уже лежало пара-тройка фильтров для воды, и дезинфицирующие таблетки из спасательного набора, остатки которого она всё же нашла в обломках грузового отсека челнока. В груди всё ещё жил страх, горячий и живой, но холодное решимостью отрезала его край. Если она останется под расплющенной обшивкой, то грызуны всё равно, рано или поздно, доберутся до неё и сожрут… И её… И сам челнок. До последней крошки металла. Её первый поход к скалам должен был быть коротким и осмотрительным – всего на шаг-другой от поляны, туда, где виден был горизонт, и где, в худшем случае, слышен будет рев приближающихся существ ещё до того, как они подойдут.

Скалы стояли в полукилометре – не высокие утёсы, скорее широкие глыбы, замыкающие угол поляны, срубленные временем в строгие фасады. Их грани были покрыты слоистой коркой минерала. В одном месте вкрапления бирюзового кристалла мерцали, в другом – тонкие прожилки железа ржавели и блестели как потёртый доспех. Между камнями росли сплющенные кусты с толстыми колючками. Толстые и явно очень старые лианы свисали как верёвки, но были скользкими и холодными.