Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 62)
В следующий наш разговор, то есть когда я сама позвонила ему, рискуя показаться навязчивой, он терпеливо объяснил то же самое: нет ничего нового. Но добавил:
– Сейчас я настроен пессимистически и склоняюсь к мысли, что мы так ничего и не узнаем. Поэтому, вопреки моим же прежним советам, хочу сказать, что тебе будет легче, если ты тоже поверишь официальному объяснению. Во всяком случае, у тебя появится хоть какая-нибудь история. Однобокая или полая внутри, но ее можно будет рассказывать и другим, и себе самой. Не забывай, что все это придется как-то объяснять и вашим детям, когда они повзрослеют. – Он помолчал. – Зато со временем вам будет что вспоминать. И очень возможно, другой истории просто не появится. Боюсь, мы так ничего и не обнаружим.
Другой версии и на самом деле не появилось, ничего не появилось, абсолютно ничего, я перестала надоедать Тупре, поскольку мои звонки потеряли всякий смысл, и он тоже исчез из моей жизни – самым естественным образом. Бюрократия делала свое неспешное дело, так что некоторое время спустя Томас Невинсон был признан умершим по всем законным правилам – в Испании, Англии и, наверное, в любой другой стране, то есть я стала вдовой, а мои дети – сиротами, лишившимися отца, наши дети, разумеется, а не только мои, но Томас слишком редко присутствовал в их жизни, и легко было забыть, что они принадлежали ему тоже. Дети всегда были со мной, только со мной и больше ни с кем. Очень скоро я стала получать ежемесячное и свободное от налогов жалованье во Всемирной организации туризма, как и обещал Тупра, поэтому не чувствовала нужды в деньгах, пока дожидалась признания Томаса умершим
Почти во всем мире к телам покойных относятся не без суеверия: пока тело не обнаружено, мало кто решается прямо и откровенно называть человека умершим. Особенно если не существует устных или письменных свидетельств о его гибели, а ведь никто не видел, как погиб Томас. После первого разговора с Тупрой я прочитала “Полковника Шабера”, и мне совсем не хотелось, чтобы нечто подобное случилось с Томасом, если он однажды воскреснет, как тот бедный полковник, которого не пожелала признать даже жена, напуганная его появлением: она уже успела выйти замуж за графа и завести детей от нового мужа, занимавшего более высокий пост и имевшего виды на куда лучшее будущее, а полковник с жутким шрамом на черепе, оставленным ударом сабли, вполне мог объявить ее второй брак незаконным, а отпрысков – внебрачными. Да, он лишился своего состояния, а следовательно, и утратил личность, был объявлен самозванцем и закончил плохо – в приюте, – и вроде бы потерял память, что и требовалось живым (непрерывно живым), и его упорство было бесповоротно сломлено. Но я готова утверждать, что причина тут в суеверии. На самом деле я в душе не верила, что Томас когда-нибудь снова вернется, ведь роман Бальзака – это чистый вымысел. Совсем другое дело – французский фильм, который я вскоре посмотрела и который был очень популярен, – “Возвращение Мартина Герра”. Фильм был снят в 1981 или 1982 году, но я посмотрела его только в 1984-м, так как мне надо было побороть внутреннее сопротивление, чтобы отважиться на это: я от многих про него слышала, и тема меня пугала. Лента была основана на реальной истории, случившейся на юге Франции, совсем близко от Испании, в XVI веке и описанной в прекрасном романе 1941 года – “Жена Мартина Герра” незнакомой мне американской писательницы Дженет Льюис. Судов по делу было несколько, и они вызвали такой резонанс, что даже молодой Монтень побывал в Рьё – или в Тулузе, – чтобы присутствовать на оглашении приговора, о чем сообщил в своих “Опытах”. В романе рассказывается, как зажиточный деревенский житель по доброй воле и без всяких объяснений покинул семью и дом. А так как несколько лет спустя обратно вернулся мужчина, не только очень на него похожий, но и в подробностях помнивший прошлую жизнь Мартина Герра, то ему поверили. Его признали сестры, дядя, считавшийся главой семьи, а также жена, в девичестве Бертранда де Рольс, у которой вскоре появился от него второй сын (старший родился от Мартина Герра до его загадочного исчезновения). Не знаю, было все это рассказано в фильме, или в написанном за сорок лет до него романе, или в “микроистории”, автором которой была Натали Земон Дэвис, профессор из Принстона[42], книгу которой я тоже потрудилась прочесть, как только поборола свой страх и дала волю любопытству. Историю Герра примерно одинаково излагали все три источника, то есть все три версии в основном совпадали. На самом деле после первой радости от встречи (и продолжалось это довольно долго) у Бертранды постепенно стали появляться сомнения и угрызения совести, и в конце концов она пришла к убеждению, что второй Мартин Герр – самозванец, по вине которого она изменила мужу (вернее, он обманом соблазнил ее), зачала и родила внебрачного ребенка, а также отдала добро пропавшего Мартина авантюристу и мошеннику. Началось судебное разбирательство в местечке Рьё, но приговор был оглашен в Тулузе. Парадоксальным и трагичным в этой истории было то, что предполагаемый самозванец был человеком более приятным и сердечным, более добрым и работящим, чем настоящий Мартин Герр, когда-то покинувший Бертранду, тип вздорный, слегка туповатый и вечно всем недовольный. Да, история была реальной, все это случилось на самом деле, и, кроме художественных версий и переработок, сохранились хроники того времени, даже протокол одного из судебных заседаний, служивший ее документальным подтверждением. Но XVI век был так далеко от нас, что казался мне столь же нереальным, как и сюжет, выдуманный Бальзаком. Наверняка память в те времена была менее стойкой, и люди с куда большим трудом достоверно вспоминали чье-то лицо, кожу или запах.
Итак, годы шли и шли, и с каждым прошедшим месяцем смерть Томаса становилась все более очевидным фактом – как до, так и после оформленных свидетельств о смерти, которые обрекали его на небытие в глазах окружающих. Но то, что ты видишь, читаешь и слышишь, трудно выкинуть из головы. Можно быстро забыть какие-то повороты сюжета, не говоря уж о мелких деталях подобных историй, как настоящих, так и выдуманных, но тем и другим было легко между собой сравняться, по мере того как их помещали в хранилище времени. И тем не менее, когда нам их рассказывают, они закрепляются в изгибах или закоулках нашего воображения или на его границах. Они становятся частью усвоенного нами, а следовательно – и частью возможного. И хотя я была уверена, что Томас никогда не появится подобно Шаберу или Мартину Герру, мне трудно было перестать рисовать в уме расплывчатые и смутные картины его возвращения, особенно когда чувствовала себя совсем одинокой.
снова вспомнилось мне. А еще я шепотом или про себя произносила вот эти строки, соответствующие моим отчаянным мечтаниям:
И тем не менее за эти годы я не пала духом, не оцепенела, не стала ко всему безучастной. Иногда я принималась вести какие-то игры со своим отчаянием, но не ради удовольствия, а просто потому, что оно накрывает всегда неожиданно, хотя я не погружалась в него с головой и не ставила своей целью хранить верность тому, кто никогда не вернется. Весьма скоро я стала считать себя вдовой во всех смыслах этого слова – мало того, я и почувствовала себя вдовой. Поэтому развеяла окружавший меня туман, подняла глаза и огляделась по сторонам, готовясь начать все сначала, как обычно говорят о тех, кто хочет найти себе нового спутника жизни после утраты супруга или после неудачного опыта, то есть после несчастливого, рутинного, унизительного или мучительного брака. Но мой случай был другим. В моем случае я была убеждена в правильности сделанного в юности выбора, просто мой муж вел себя как призрак или как доктор Джекил, внося в нашу жизнь слишком большие дозы тайн, страданий и непонятной отравы, накопленные вдали от меня, – слишком часто мы с ним расставались, пока не расстались окончательно. После этого я не захотела превращать мою постель в “ложе печали”, а если она чему-то подобному иногда уподоблялась, то вопреки моей воле. В ней побывало несколько мужчин, первым из них – и раньше других – Тупра; это случилось один-единственный раз, хотя я не отказалась бы видеть его там и почаще, несмотря на пробежавший между нами холодок – не знаю, кажущийся или намеренный – и его вполне предсказуемую скрытность. Прочие мужчины тоже не задерживались там надолго, и никто не остался навсегда – по разным причинам, а точнее, непонятно почему, и никто не заменил мне Томаса. Каждый раз я рассчитывала на длительные и прочные отношения – и с нелепым коллегой по университету, другом моей подруги, который слишком самоотверженно принялся за мной ухаживать, и с врачом моих детей, и с англичанином из посольства, где служил Томас, – однако никакой длительности или прочности у меня ни с одним из них не получалось, то есть связь ни разу не протянулась хотя бы год или чуть больше года, обычно хватало нескольких месяцев, а ведь месяцы заканчиваются и сменяют друг друга с немыслимой быстротой, даже те, которые ты проводишь в одиночестве, которые наполнены болью и кажутся вечными и нескончаемыми, даже они быстро утекают и мгновенно остаются в прошлом.