Хасан Наурбиев – От степи до гор (страница 3)

Вдруг из-за поворота появился тренер и быстрыми энергичными движениями направился ко входу в Дом культуры. Ребята тотчас побежали к нему, и Семён, чуть отставая, пошёл вместе со всеми. Каждый мальчик подходил и обнимался с тренером, будто этот святой ритуал был обязателен для всего борцовского процесса. Тренера звали Аслан — мужчина лет тридцати пяти, невысокий, но крепкий, переехавший в среднюю Россию из южной республики лет десять назад. Сам он был из Дагестана, но женился на русской девушке и, когда родились дети, уже безвыездно жил тут, в городе, был очень уважаем и всеми узнаваем. За его короткую тренерскую жизнь через его руки прошло много разных детей, и некоторые из них были уже на хороших работах и во многих вопросах помогали своему бывшему тренеру. Вот и сейчас сгорела борцовская баня, а они закрыли многие бюрократические проволочки и даже оказывали спонсорскую помощь.

Тренер Аслан обнял каждого мальчика и пристально посмотрел на Семёна. Семён засмущался и, переступая с ноги на ногу, пытался сформулировать словами, что хочет записаться на борьбу, но язык плохо его слушался, отчего он смущался всё сильнее. Тут на помощь пришёл Рома и чётко изложил его мысль. Тренер Аслан с насмешкой посмотрел на Рому и сказал в шутку:

— Так, теперь вас с этого села будет два мешка.

Рома и остальные ребята тихонько хихикнули, и Семён понял, что вопрос о его принятии закрыт. Тренер уже серьёзно посмотрел на Семёна и сказал:

— Я не люблю, когда тренировки пропускают и опаздывают. Замечу — отправлю домой. К следующей тренировке принесёшь справку и документы.

Повернулся и зашёл в Дом культуры.

Зал располагался на втором этаже и занимал почти всё крыло, но сейчас выглядел плачевно: всё было в копоти и нагаре, видно, пожар был очень сильный. Всей толпой они направились за тренером в сторону предбанника и бани. Там всё было в мусоре; старшие ребята, ученики тренера, уже давно вовсю лопатами собирали его. На лицах у них были респираторы, работали дружно и слаженно. Все поздоровались с тренером, и тот, подмигнув, сказал:

— Я вам часа на два десант помощников прислал, — и обратился к ребятам: — Не стойте, живо помогайте!

Ребята накинулись на лопаты и другой инструмент. Семён тоже пытался пристроить себя к этому рабочему процессу. Он никогда не отличался особой сноровкой в физическом труде, но сейчас схватился за какую-то обгорелую доску и потащил её в общую кучу мусора. Работа кипела, старшие командовали, куда что складывать, и новички, в число которых попал и Семён, беспрекословно подчинялись. От запаха гари першило в горле, сажа въедалась в руки и одежду, но странное дело — эта чёрная работа не вызывала в нём отторжения. Наоборот, он чувствовал себя частью чего-то общего, большого и важного. Никто не смотрел на него с насмешкой, никто не вспоминал вчерашний позор; здесь все были заняты одним делом, и это дело словно уравнивало всех: и опытных борцов, и его, новичка, впервые переступившего порог этого зала.

Тренер Аслан стоял поодаль, сложив руки на груди, и зорко наблюдал за работой. Иногда делал короткие замечания, иногда подбадривал кого-то шуткой, и Семён заметил, что мальчишки ловят каждое его слово с какой-то особой жадностью. Было видно, что тренер для них не просто наставник, а человек, которому хочется подражать, чьё одобрение дорогого стоит. И Семён, глядя на него исподтишка, подумал, что вот таким, спокойным, уверенным, сильным, он и сам хотел бы стать когда-нибудь. От этой мысли стало одновременно и радостно, и страшно: радостно, что перед ним теперь есть живой пример, страшно — от понимания, какой долгий путь предстоит пройти.

Через час с небольшим, основную часть мусора вынесли, и тренер объявил, что на сегодня хватит. Ребята, чумазые и уставшие, но довольные, потянулись к выходу. Семён тоже направился было к двери, но его остановил голос тренера:

— Потапов, задержись.

Сердце у Семёна ёкнуло. Он обернулся и увидел, что Аслан смотрит на него всё тем же цепким, оценивающим взглядом, каким оглядел при первой встрече. Рома, проходя мимо, ободряюще хлопнул его по плечу и вышел.

— Скажи-ка мне, Потапов, — заговорил тренер, подходя ближе, — ты зачем на борьбу пришёл? Только честно.

Вопрос застал Семёна врасплох. Он ожидал чего угодно: и замечаний, и наставлений, но не этого. Открыл рот, чтобы соврать что-нибудь про любовь к спорту, про желание укреплять здоровье, но под этим прямым, немигающим взглядом слова застряли в горле. И тогда он, сам не зная почему, сказал правду, которую не решился бы высказать даже матери:

— Я не хочу, чтобы меня больше били и унижали, — голос его дрогнул, но он продолжил, глядя в пол. — Хочу научиться стоять за себя. Хочу стать сильным.

Повисла пауза. Семён стоял, боясь поднять глаза, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Но когда он наконец решился взглянуть на тренера, то не увидел в его глазах ни насмешки, ни жалости. Аслан смотрел на него серьёзно и, как показалось Семёну, даже с каким-то пониманием.

— Это правильная причина, — медленно произнёс он. — Пожалуй, самая правильная из всех, что я слышал. Ты вчера упал, я знаю, мне доложили уже, — но сегодня ты пришёл сюда. Это уже кое-что. Теперь дело за малым — не пропадать. Понял?

— Понял, — выдохнул Семён, чувствуя, как горячая волна благодарности поднимается в груди.

— Вот и хорошо. Завтра жду по расписанию. Форма есть, значит, работаем всерьёз.

Семён вышел из Дома культуры на залитую солнцем площадь, где его дожидался Рома. Тот встретил его вопросительным взглядом, но Семён только молча кивнул, не в силах говорить. Внутреннее ликование распирало его изнутри, и хотелось то ли смеяться, то ли плакать от облегчения. Он не просто записался на борьбу, его приняли. И слова тренера о том, что падать не страшно, странным образом перекликались с его собственными мыслями о вчерашней драке. Может быть, подумал он, тот позор и не был концом света. Может быть, это было началом — корявым, горьким, унизительным, — но началом совсем другой жизни. Той самой, о которой он мечтал, сидя в своей комнате над книгами о великих людях.

Домой он возвращался в том же автобусе, глядя на убегающие за окном поля, и в голове его уже роились картины будущего: вот он выходит на ковёр, вот одерживает первую победу, вот Таня, случайно встретив его на улице, смотрит уже не с жалостью, а с интересом... Он одёрнул себя, усмехнувшись собственным фантазиям. До этого было ещё далеко. Но главное в том, что у него теперь была цель и дорога. А это уже гораздо больше, чем у него было ещё сутки назад.

Но настоящая работа только начиналась.

Первая тренировка стала для Семёна испытанием не столько физическим, сколько душевным. Он оказался самым неуклюжим, самым неловким из всех новичков, и этих новичков было немало. Тело не слушалось, мышцы болели так, что по утрам он еле вставал с кровати, а на ковре он то и дело ловил на себе насмешливые взгляды более опытных ребят. Некоторые, впрочем, не смотрели вовсе, что было ещё обиднее. Его не замечали, он был пустым местом.

Но он не пропустил ни одного занятия. Даже когда после особенно неудачной схватки, в которой его трижды подряд положили на лопатки, хотелось всё бросить и больше никогда не приходить, он всё равно возвращался. Мать, видя, как он по утрам, морщась от боли, натягивает кеды, только качала головой и прикусывала губу. Отец ничего не говорил, но однажды вечером, когда Семён, уставший и подавленный, сидел на лавке у дома, Павел сел рядом и сказал негромко: «Ты это... не бросай. Спорт… он характер куёт. А характер, сынок, важнее всего. Важнее силы, важнее ума даже. Потому что ум без характера, что конь без узды». Семён запомнил эти слова на всю жизнь.

Тренер Аслан, кажется, заметил его упорство раньше других. Однажды после тренировки, когда зал уже опустел и только Семён всё ещё возился со штангой, пытаясь взять вес, который ему пока не давался, Аслан подошёл и встал рядом. Он долго смотрел, как парень, обливаясь потом, делает подход за подходом, а потом сказал коротко: «Не сдаёшься — это хорошо. Остальное придёт». И ушёл. А Семён, провожая его взглядом, вдруг почувствовал, что внутри что-то сдвинулось. Не сразу, но сдвиг произошел.

Прошёл месяц. Потом второй. Незаметно подкралась осень, и вместе с ней начался новый учебный год. Теперь Семён вставал затемно: сперва была пробежка вдоль реки, пока воздух ещё холоден и прозрачен, потом была помощь матери по хозяйству, потом — школа, а вечерами, три раза в неделю, — тренировки в городе. Он привык к этому ритму, как к дыханию. Тело постепенно наливалось силой, что чувствовалась в каждом движении. Руки стали крепче, плечи раздались, походка изменилась, теперь он ходил не сутулясь, не глядя в землю, а прямо, расправив грудь.

Но главные перемены происходили не снаружи, а внутри.

Он начал больше читать, вдумчиво, с карандашом, выписывая целые абзацы в отдельную тетрадь. Учитель истории, старик с прокуренными усами, заметил это первым. Однажды он задержал Семёна после урока и протянул ему толстый, пахнущий сыростью учебник по истории государства и права, который позже станет его настольной книгой.

— Держи, Потапов, — сказал он, хитро прищурившись. — Вижу, горишь. Только без математики далеко не уедешь. А с математикой у тебя, сам знаешь, беда.