Хасан Наурбиев – От степи до гор (страница 1)

От степи до гор

Глава I.

Лучи солнца своей яркостью и настырностью достигли того состояния, когда Семёну спать было уже невмочь. Он взял из-под головы подушку и накрыл ею голову в надежде спастись от слишком яркого солнечного света. Это облегчило его состояние, но на очень короткое время, так как сон уже не шёл, да и просыпающаяся земля летнего утра, с весёлым чириканьем воробьёв и грустным мычанием коров, ко сну не располагала. Скинув с себя подушку и сев на кровать, Семён растянул руки и сильно потянулся. Какой-то непонятной болью ныла спина, а посмотрев на руки, он увидел ссадины. Вспомнил вчерашний день — и от этих неприятных воспоминаний лицо его резко поморщилось. «Интересно, — подумал он и вслух высказался, — что день грядущий нам несёт?» Он любил запоминать и произносить изречения известных людей. Вообще Семён был довольно любознательным и начитанным мальчиком, хотя не всегда получалось читать, и особенно не всегда попадала в руки хорошая книга.

Семён был третьим ребёнком в семье. Старше него были сестра и брат. Сестра давно была замужем и даже имела двух детей; она часто приезжала к родителям, и её избалованные дети порядком надоедали Семёну во время её визитов. Брат уехал в Москву поступать, а после поступления в училище связался с плохой компанией и вот уже второй год сидел в тюрьме.

Жизнь Семёна была не особо интересна, ибо он всё время был в домашних хлопотах. Со сверстниками он не сильно дружил и редко встречался. В школе и на улице он слыл странным мальчиком, был очень застенчив и замкнут, боялся больших компаний и новых знакомств. Больше бывал дома. Он очень любил животных, и чуть ли не каждая курица имела у него своё имя — так и развлекался. Но мечты он имел большие: думал, вот станет большим и обязательно сильным.

Вчера Семён в первый раз в жизни подрался. Может, он и не стал бы драться, а обошёл бы конфликт стороной, но возможности уклониться не было. Семён ходил встречать коров на выезде из села: пастух доводил стадо до этого места, и дальше хозяева встречали свою скотину. Хотя скот чаще сам приходил домой и знал, что дома будет ждать порция рубленой кукурузы, мать требовала, чтобы коров встречал именно он. И вот когда он пошёл их встречать, там собрались такие же люди, чуть поодаль стояли женщины, и среди них была девочка, которая Семёну нравилась уже два года. Наверное, все уже это подозревали, особенно сама девочка, но природная застенчивость не позволяла ему идти на более активные действия. Девочку звали Таней.

В тот день в это же место пришла группа ребят, и среди них был мальчик из армянской семьи, звали его Юрик. Он всё время пытался унизить Семёна, и Семён всегда уступал ему по своей доброте и неумению драться, не было в нём подготовленности к жизни. Но сейчас, увидев его, Семён решил стоять до конца и ни в чём не уступить, тем более в присутствии Тани и других женщин. Возможно, в глубине души он не был трусом и был способен на подвиг или великое действие; но, чтобы раскрыться и сделать что-то важное, ему, как он думал, нужна была публика и аплодисменты. А растрачиваться по таким простым делам, как сейчас, особо не хотелось. Он иногда думал: «Повзрослею и обязательно совершу подвиг, ну, в масштабах всей страны».

Семён чувствовал, что Юрик полезет к нему. Часть ребят прошла мимо, а тот шёл посередине компании и, как ожидалось, чтобы перед ребятами покривляться, подошёл к Семёну, наградил подзатыльником со словами: «И этот слабак тут». Семён на это как-то неуклюже дёрнулся, не доводя начатое движение до конца, и встал в неестественную для себя боксёрскую стойку. Ребята вокруг начали смеяться и визжать, и всё это было очень неприятно. А Юрик ещё раз подошёл и со словами «Ты чего, дуралей, дёргаешься?» ударил его ногой по задней части бедра. У Семёна потемнело в глазах. Он совершенно ничего не видел, кроме Юрика, и со стремительностью барса напал на него. Ребята вокруг хлопали и кричали. Юрик от неожиданности опешил, так как никак не ожидал от этого слабого и смирного парня такой прыти. Семён по своей неопытности бил наотмашь, цеплялся за волосы и даже были попытки укусить. Юрик всё время отступал, он ещё не мог собраться и что-то предпринять против такого странного нападения; часть ударов, конечно, попадала в него. Наконец он сам пошёл в атаку и ощутимо ударил Семёна по лицу, но Семён этого не замечал, степень его кипения зашкаливала. Слёзы у него рекой лились из глаз, это были слёзы обиды, потому что вокруг чувствовалось, что все болеют за Юрика. Ребята, как залихватские знатоки боёв, кричали, как бить и куда бить, и свистели. Глаза Семёна были закрыты, и вдруг он ощутил, что земля уходит из-под ног и он падает: это Юрик удачной подсечкой сбил его с ног. Через секунду Юрик сидел на Семёне и бил его больше ладонью, чем кулаками. Семён отбивался, но это было унизительно. Вот именно этого он и боялся всю жизнь, когда уходил от драк в школе, — именно этого унижения. Он не боялся физической боли, не боялся, что его поранят; он боялся, что проиграет. Хотя Юрик не отличался большой физической силой и не слыл драчуном, тут он осознавал, что может легко выиграть, и это его всегда подталкивало унижать Семёна, и именно этим он набирал себе очки перед ребятами.

Через минуту такого постыдного состояния подошли женщины, что стояли рядом с Таней, и начали грозить ребятам и разнимать дерущихся, точнее, снимать Юрика с Семёна. Их наконец разняли. Какой позор чувствовал Семён! Ему казалось, что мир перевернулся. Таня тоже долгим взглядом смотрела на него, и ему казалось, что она говорит ему глазами: «Эх ты, хоть раз бы ударил как следует». На глазах Семёна слёзы появлялись сами собой, он не мог совладать с собой от дрожи, всё тело его дрожало. Ему было очень стыдно. Плача, он побежал в сторону своего дома, подальше от этого позора и стыда, ему хотелось умереть. Он думал: как дальше жить? Вот она, граница его жизни. Позже, конечно, когда он станет взрослым, он будет с улыбкой вспоминать эти слёзы и думать: «В тот день я приобрёл лицо, а не потерял его».

Так, добежав до дома, не встретив больше никого на пути, он заскочил во двор. Во дворе была мать, но он так быстро проскочил мимо, что она не заметила. Лёг на кровать и не вставал до утра, хотя помнил, как во сне подходила мать, дёргала его, спрашивала, почему он не привёл коров домой, да и, собственно, наверное, спрашивала, почему лежит и не ужинает. Семён, наверно, что-то отвечал, и ему тогда всё это было неважно.

Сейчас, сидя на кровати, он обдумывал всё это, и ему было чуть легче, чем вчера. Яркость красок угасла, но огромная гора стыда сохранялась. Думал, как дальше жить. Может, убежать из села. В голову приходили всякие мысли, и самая главная из них была — уйти куда-нибудь на несколько лет, а потом вернуться уже другим человеком, повзрослевшим и сильным, чтобы сказать: «На самом деле я такой, просто я вам снисхождение делал». Пока он так сидел, задумавшись, все его мысли рассеялись от голоса матери. Она зашла незаметно и спросила: «Семён, что с тобой?» Сейчас для Семёна это был тяжёлый вопрос, он сам не находил на него ответа, пока был в поисках, и он просто вопросом на вопрос спросил маму: «А что?»

Но даже в этом растерянном состоянии он вдруг поймал себя на странной мысли. Он ведь не испугался Юрика, когда тот подошёл. Он испугался не удара, а того, что будет потом, того, что всё это случится на глазах у Тани, у соседей, у всей улицы. Он подумал, что, наверное, люди делятся на две породы. Одни, когда видят зло, сразу бросаются на него, чтобы тут же, на месте, восстановить справедливость, как будто нельзя ждать ни минуты. Другие и он, Семён, кажется, из таких, видят в каждом маленьком зле отголосок какого-то огромного, бесконечного мирового зла, с которым невозможно справиться кулаками. Отрубишь одну ветку — вырастут три. И руки опускаются сами собой. Но сейчас, после того, что случилось, он впервые подумал: может, он просто придумал себе это оправдание, чтобы не драться? Может, никакой мудрости в этом нет, а есть обыкновенный страх, который он принял за философию?

От этой мысли стало ещё горше. Он закрыл глаза и снова увидел лицо Тани. «Эх ты», — говорили её глаза. И он не мог с этим спорить.

Мать была очень строгим человеком, пыталась воспитывать детей строго и требовательно. Но так как двое её старших детей вышли из-под её системы воспитания, весь удар и напор ложился индивидуально на Семёна. Правда, раньше она иногда и руки прикладывала в своём воспитательном процессе, но последний год уже этим не занималась. Раньше, помнит Семён, она иногда заглядывала в тетрадку, заводила в комнату и била — била крепко руками, но подсобные предметы не использовала, видимо, боясь в порыве гнева попасть в нежное детское тельце чем-то тяжёлым. А руками — можно. Это в её системе воспитания было заведено не ею, а самой традицией человечества.

Но сегодня она была как-то добра: видимо, уже знала про вчерашнее. Женщины получают информацию гораздо быстрее, по своим каналам; успели с утра, наверное, когда выгоняли коров на сбор. Проработав информацию, она, видимо, пожалела своё дитя и решила не давить, а посмотреть, что из этого получится. Тем более отцу это не обязательно знать.