Харуки Мураками – От первого лица (страница 5)

Я снова закрыл глаза и попробовал представить этот круг. Бездельничать как слизняк не годится. Необходимо думать о круге, у которого несколько центров, при этом нет окружности. Но как ни крути, в том возрасте я совершенно не мог осознать его смысл. У кругов, которые я знал, были единственные центры, а окружности связывали равноудаленные от этих центров точки. Простые фигуры – такие можно начертить циркулем. А то, что говорит старик, никак не вписывается в определение круга. Разве нет?

Однако сумасшедшим старика я не считал. Как и не думал, будто он надо мной подтрунивает. Сейчас и здесь он намерен передать мне что-то очень важное. Не знаю почему, но я это понимал. А поэтому продолжал отчаянно думать – но, как бы ни тужился, мысли только гонялись друг за дружкой по кругу. Круг! У которого несколько центров – а может, и вообще бесконечное их множество… – как он может быть единственным? Или это нечто вроде сложной философской метафоры? Отчаявшись, я открыл глаза. Наверное, мне нужно больше подсказок.

Но старика рядом уже не было. Я огляделся, вокруг – ни души. Будто никого и не было. Я что, видел призрака? Да нет, какое там… Старик безусловно сидел передо мной, крепко сжимал в руке зонтик и тихо со мною разговаривал, ставя загадочные вопросы.

Зато я опять дышу как обычно, спокойно, стремительный поток куда-то подевался, а в плотных серых тучах, что все еще заволакивали небо над портом, стали местами возникать прорехи. Сквозь одну такую щель проник первый солнечный луч, и алюминиевая крыша кабинки портового крана засверкала. Будто луч этот сразу и целился прямо в эту точку. Я долго и зачарованно разглядывал эту впечатляющую, чуть ли не мистическую картину.

Рядом лежал букетик красных цветов в целлофане – словно мелкое вещественное доказательство череды странных событий, произошедших со мной в тот день. Немного поколебавшись, я в конце концов решил оставить букет в беседке на скамейке. Мне показалось, это будет уместно. Я встал и двинулся к автобусной остановке. Подул ветерок – он понемногу разгонял тучи, застоявшиеся над моей головой.

Когда я закончил рассказ, младший товарищ спросил чуть погодя:

– Так и… в чем смысл истории? Что произошло на самом деле? Почему, зачем? Я так ничего и не понял.

Он имел в виду, что означала та странная ситуация, в которой я поневоле очутился на одной из гор Кобэ в тот осенний день, когда получил приглашение на концерт, приехал, а концертный зал оказался заброшенным зданием, и как такая ситуация могла возникнуть. Вполне резонный вопрос. Да и никакой развязки у моего рассказа не последовало.

– Я и сам ничего не понял, – признался я.

Да, словно у какой-нибудь древней загадки, здесь все осталось без ответа. Странное, не поддающееся объяснению событие, которое глубоко смутило и запутало восемнадцатилетнего юношу. Да так, что я чуть совсем не сбился с пути.

Я сказал:

– Мне кажется, повод или причина в той истории – не самое главное.

Товарищ недоуменно посмотрел на меня.

– Хочешь сказать – совсем не важно знать, что это было?

Я кивнул. Товарищ произнес:

– А вот мне интересно. Хотелось бы докопаться до сути, почему так произошло. Будь я на твоем месте, конечно.

– Мне тоже, разумеется, это не давало покоя, – сказал я. – Задумался я тогда не на шутку. Меня просто задело за живое. Но спустя время, посмотрев отстраненно, я начал осознавать, что все это – такая чепуха, выеденного яйца не стоит. В этом же нет никакой связи с кремом жизни.

– С кремом жизни, – повторил за мной товарищ.

Я сказал:

– В нашей жизни такое порой случается. Оно необъяснимо, беспричинно и лишь глубоко бередит душу. В такие минуты остается лишь пережидать, закрыв глаза и ни о чем не думая, отрешившись от всего. Как будто подныриваешь под высокую волну.

Младший товарищ мой умолк, задумавшись о высокой волне. Сам он бывалый серфер, ему есть что осмыслять в отношении волн. Наконец он сказал:

– Однако ни о чем не размышлять – это же, наверное, непросто?

– Пожалуй.

Как сказал тот старик: «А разве в этом мире хоть что-то сколько-нибудь ценное дается нам легко?» Так, с непоколебимой убежденностью доказывал свою теорему Пифагор.

– И как же, – спросил напоследок мой младший товарищ, – ты нашел разгадку тому кругу, у которого много центров и при этом нет окружности?

– Как тебе сказать… – ответил я и медленно покачал головой. Как ему сказать?

Всякий раз, когда в моей жизни происходило что-то необъяснимое, беспричинное и глубоко бередящее душу (не скажу, что часто, но иногда такое бывало), я думал об этом круге, у которого много центров и при этом нет окружности. Так же, как и тогда на скамейке в беседке, когда мне было восемнадцать, закрыв глаза и прислушиваясь к биению сердца.

Временами мне начинало казаться, будто я в общих чертах понимаю, что́ это за круг, но стоило задуматься глубже – и я опять терялся. И так – по кольцу, снова и снова. Но, вероятно, круг этот не есть нечто ощутимое, он существует лишь в сознании человека. Вот что я думаю. Например, когда мы любим от всего сердца, глубоко сострадаем кому-то, идеалистически представляем, каким должен быть этот мир, открываем для себя веру (или нечто схожее) – разве не начинаем мы понимать и принимать тот круг как данность? Разумеется, это всего лишь мой смутный вывод.

Тебе голова дана не для того, чтобы думать обо всякой чепухе. А чтобы умудряться делать понятным непонятное раньше. Оно – прямо как есть – станет самым кремом жизни. А все остальное суета и блажь. Так мне говорил седой старик. Тем пасмурным воскресеньем поздней осени на одной из гор Кобэ я держал в руке букетик красных цветов. Но и теперь, стоит чему-то произойти, я всякий раз думаю о том особом круге, о суете и блажи – и о том особенном креме, который должен быть у меня внутри.

Чарли Паркер играет боссанову

Птица вернулся!

Как же прекрасно это звучит! Да, тот самый Птица вернулся на своих ма́стерских крыльях! Во всех уголках планеты – от Новосибирска до Тимбукту – люди, устремив взор к небу, ликуют при виде тени легендарной птицы. И мир опять переполнен новым солнечным светом.

1963 год. Прошло немало лет с тех пор, как в последний раз упоминалось имя Чарли Паркера по прозвищу Птица. Где он и чем занимается теперь? Любители джаза по всему миру перешептывались об этом. Нет, он не умер. Нет подтверждений его кончины. Кто-то может возразить: «Как и подтверждений того, что он жив».

Последнее, что слышали о нем: будто он перебрался в поместье своей патронессы – графини Ники – и борется там с недугом. О том, что Птица – конченый наркоман, знает любой поклонник джаза. Героин, этот белоснежный смертоносный порошок. Мало того, по слухам, у Птицы была тяжелая форма воспаления легких, патология других внутренних органов, он страдал от диабета и в завершение всего – душевным расстройством. Даже если бы он, к счастью, и выжил после всего этого – походил бы на развалину и вряд ли мог держать в руках инструмент. Вот так Птица пропал с глаз людей и стал красивой легендой джазовой сцены. Произошло это в 1955-м или около того.

И вот, спустя восемь лет, летом 1963-го Чарли Паркер опять взял свой альт-саксофон и вернулся в студию в пригороде Нью-Йорка, чтобы записать новый альбом, который будет называться «Чарли Паркер играет боссанову».

Можете поверить в такое?

Советую верить. Во всяком случае, так оно все и было.

Так начинался текст, который я написал в студенчестве. Первая в моей жизни публикация, за которую я получил пустячный, но все же гонорар.

Разумеется, пластинки «Чарли Паркер играет боссанову» не существует. Чарли Паркер скончался 12 марта 1955 года, а взлет боссановы в Штатах – усилиями Стэна Геца и других – пришелся на 1962-й. Однако я предположил: вдруг Птица дотянул бы до 60-х, проникся боссановой и начал ее исполнять… – и написал рецензию на вымышленный альбом.

Редактор университетского литературного альманаха, ничего не подозревая, посчитал, что альбом существует, и без всякой задней мысли поместил статью в колонку музыкальных рецензий. В журнал статью отправил мой приятель – его младший брат, – приписав: «Чувак прикольно пишет. Лови его статью. Что скажешь? Сгодится?» (Альманах перестал издаваться после четырех номеров, мой текст поместили в третий.)

Я написал статью так, словно ценная запись Чарли Паркера увидела свет благодаря тому, что в хранилище фирмы грамзаписи случайно обнаружили магнитную ленту. Хвалить себя неловко, но я считаю, что текст получился правдоподобным в мелочах, а написан со страстью. Под конец я и сам был готов поверить, что пластинка и впрямь существует.

Журнал напечатали, и на мою статью посыпались отклики. Само по себе это скромное университетское издание, на публикации в таких обычно никто не реагирует. Однако на свете, похоже, немало поклонников, почитающих Чарли Паркера как бога, и в редакцию прислали несколько возмущенных писем: дескать, «глупый розыгрыш» и «бессердечное святотатство». То ли у этих людей плохо с чувством юмора, то ли это у меня юмор какой-то извращенный, даже не знаю. Но были и такие читатели, кто приняли мою статью за чистую монету и отправились в магазин за пластинкой.

Главный редактор, конечно, высказал мне за то, что я его надул (хотя это не так – я лишь утаил подробности), но в душе и сам был рад, что статья вызвала реакцию, пусть даже по большей части и возмущенную. Это подтверждается тем, что он попросил показывать ему, что еще я напишу, будь то рецензия или рассказ. (Вот только сам журнал закрылся раньше.)