Харриет Уокер – Новая девушка (страница 35)

Мы попробовали все напитки в баре ее родителей — он располагался в центре дубового книжного шкафа. Когда опускалась крышка, перед вами во всей своей красе представала батарея бутылок. Мы прослушали все музыкальные подборки, записанные друг для друга, и потанцевали под них на диванах. После этого отправились на автобусную остановку, чтобы поехать в клуб, о существовании которого я не подозревала, а Хелен была уверена, что нас туда пустят.

Там мы еще потанцевали, отхлебывая из липких бутылок, содержавших какой-то лимонный алкоголь с газом, от которого сильно пахло вкусовыми добавками. Когда загорелись уличные фонари, мы вышли на улицу и Хелен нашла нам такси, пока я выдыхала клубы пара в усыпанное звездами небо и размышляла о том, что все это — начало совершенно новой для меня жизни.

Думала ли я тогда о Марго? Нет, о ней я вспомнила только на следующее утро, когда с трудом оторвала свою голову от подушки в двуспальной кровати Хелен. Мое сознание вновь заработало, и я почувствовала жуткую жажду. У нас с Марго были односпальные кровати, так что, когда мы оставались друг у друга, нам приходилось спать валетом. А в то утро я проснулась рядом с Хелен, как будто была ее женой.

Я проснулась взрослой и с нетерпением ждала продолжения банкета.

У Марго не было никаких шансов.

Вернувшись в школу с отдыха, она рассказала, что в Нормандии шел дождь и она все время просидела в доме. Быстро прочитав все захваченные с собой книги, Марго истратила все деньги, положенные на телефон, посылая мне бесчисленные сообщения. Хелен она тоже не забывала. С тех пор я бессчетное количество раз думала, чем все могло бы закончиться, если б социальные сети и групповые чаты существовали уже тогда.

Она писала, потому что изо всех сил старалась, чтобы мы ее не забыли, — задавала вопросы, ответы на которые давно знала, высказывала глубокомысленные суждения по поводу ничего не значащих вещей. Даже придумывала истории о своей семье, которые, по ее мнению, могли нас заинтересовать, — но деньги кончились, а с ними закончились и наши ответы.

К тому времени, когда Марго вернулась домой, мы с Хелен изменились — возможно, эти изменения были ничтожными и незаметными для окружающих, но они стали необратимыми. И обычные шуточки Марго, которые в былое время вызывали смех, теперь произносились ею как в вату. Мы вздыхали, прежде чем ответить на ее вопросы. Когда она начинала говорить, ее старая подруга и подруга новая обменивались взглядами; и чем больше она старалась казаться таинственной и интригующей, тем больше раздражала, и мы теряли к ней всякий интерес.

Когда Марго вернулась с этих своих каникул, я все рассказала ей о нашем загуле — это было в тот редкий теперь момент, когда мы остались наедине. Хелен в это время лежала с широко открытым ртом в зубоврачебном кресле в кабинете отца Марго. А его дочь лежала, положив голову мне на колени, и я выщипывала ее и без того идеальные брови, превращая их в пару модных в том сезоне «головастиков» — в этом положении я хорошо видела, как ее холодноватые голубые глаза потемнели от беспокойства.

— Как ты могла решиться на такое? А маме ты что сказала? А что, если б кто-то засек, что ты пьешь?

Я следила за тем, как ее осторожный разум воздвигает всевозможные препятствия на пути к веселью — те самые препятствия, которые я с удовольствием разрушила вместе с Хелен. И тогда я поняла, что выросла из наших с Марго отношений.

Но пока все выглядело так, будто между нами ничего не произошло — пока оно действительно не произошло.

На одной из переменок Марго заметила, что я слушаю подписанную от руки пленку, которую Хелен для нее не скопировала. Это были песни, которые мы слушали в ту нашу ночь. В тот день мы не стали дожидаться Марго у ворот, а когда она в одиночестве появилась в «Пепперкорне», передо мной стоял мятный чай.

Теперь, как мать умершего ребенка, я понимаю, что жестокость жизни хуже всего тогда, когда она беспричинна. Когда ее невозможно объяснить, пытаясь найти логическую связь между причиной и следствием. Когда умер Джек, я часто задавалась вопросом, не наказание ли это за все то дурное, что я совершила. Чарльз совершенно справедливо велел мне забыть об этих предрассудках.

Помню, как однажды Марго спросила, чем она меня обидела и почему мы с Хелен избегаем ее общества, почему мы стараемся закрыться от нее; в ответ я только пожала плечами. Никакой причины не было, мы просто так себя вели, и это показывает, насколько жестокими мы были — ведь все именно так и происходит между девочками-подростками.

На следующий день после того, как мы не подождали ее, Марго подошла к нам с Хелен, и я попыталась не-уклюже извиниться.

— Понимаешь, на французском нас поставили в пару, и теперь Хелен готовит меня к устному тесту, — пробормотала я, глядя в землю. — Ты же знаешь, как здорово она владеет французским…

— Ах да! Ну конечно… — Марго нерешительно улыбнулась. — Но я могла бы вас подождать, у меня есть чем заняться. Вы занимайтесь своим делом, а я…

По выражению наших лиц она поняла, что мы скорее ждем, когда она закончит, чем слушаем то, что она нам говорит. Я ощущала ее взгляд на своей спине, пока мы поднимались по холму, а потом она повернулась и побежала к автобусу. Ее щеки горели от обиды, горло сжималось от горьких слез, но она смогла сдержаться, пока не добралась домой.

Когда мы пришли в дом Хелен — она жила в фахверковом[29] доме, расположенном на тенистой улице, где подъездные дорожки гораздо длиннее тех, что были в нашем районе, — Хелен показала мне письмо, которое она напечатала на компьютере, прятавшемся в укромном уголке на лестничной площадке. Письмо предназначалось Марго: это было краткая, составленная в деловом стиле характеристика — список неких ошибок, — нацеленная на то, как сказала мне Хелен, чтобы Марго немного повзрослела, после чего смогла бы вновь тусоваться с нами.

«…слишком обращаешь внимание на то, что думают о тебе люди, — прочитала я, пробегая глазами строчки и чувствуя, как к горлу волнами подступает тошнота, а пальцы, держащие мышку, холодеют и становятся влажными. — То, что ты робкая, — не оправдание… могла бы вести себя более непосредственно… по-детски… бесхребетная… застенчивая… Неужели все надо превращать в шутку?»

Хотя от этих наблюдений Хелен мне стало немного не по себе, они полностью совпадали с моими собственными. Я ни за что не высказала бы их Марго прямо в лицо, но меня уже достали подобные жалобы, которые я выслушивала у нее за спиной, — особенно они участились в последнее время. Для меня это письмо было еще одним свидетельством зрелости Хелен, ее готовности решать проблемы, а не откладывать их в долгий ящик. Казалось, она искренне сожалеет, что Марго может от нас отдалиться.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу? — спросила Хелен, запуская руку в свою короткую стрижку. — Мне просто хотелось, чтобы она поняла, что может сохранить нашу дружбу, если захочет. Ты же тоже так считаешь?

Она распечатала письмо, положила его в конверт с окошком, найденный в верхнем ящике стола, протянула его мне и нехотя сказала:

— Вин, тебе надо передать это ей завтра на математике. Ей будет легче получить его от тебя.

А потом мы спустились вниз и смотрели австралийские сериалы, как пара веселых маленьких психопаток, легко переключившись с письма, которое должно было разбить сердце нашей подруги, на обсуждение причесок героинь.

Письмо я передала Марго на следующем уроке, который мы посещали вместе. Я сунула его ей в руки, садясь рядом, и она вопросительно посмотрела на меня. Взгляд ее говорил: «Et tu Brute!»[30]. Я кожей ощущала, как Марго читает его рядом со мной. С каждым параграфом она все сильнее горбилась и становилась все меньше и меньше — листок дрожал у нее в руке. Все внутри меня перевернулось, когда она дочитала до конца, а я вдруг поняла, что причиной этому была не эмпатия, а скорее возбуждение.

Когда прозвонил звонок, Марго молча собрала свои пожитки и вышла из класса раньше меня. К тому моменту, как я оказалась в коридоре, она уже затерялась в толпе, а меня поджидала Хелен.

Поджав губы и пожимая плечами, она указала куда-то в толпу:

— Ей это не слишком понравилось, правда?

4

Более неподходящее время найти было трудно. Потом я много раз думала о том, не пошло бы все по-другому, если б Хелен появилась на год или два раньше. Ведь тогда Марго могла бы присоединиться к какой-то другой группе учениц — это было бы не сложно сделать в школе, где большинство не оставалось на шестой год. И она вполне могла бы существовать — с раненой, но не зарубцевавшейся душой.

А в тот год наш класс считал дни до конца семестра и выпускных экзаменов, после чего мы были свободны, как ветер. Так что в тот момент никто не был заинтересован в новых друзьях. И Марго не могла винить в этом равнодушии наших одноклассников — по правде говоря, они ее тоже мало интересовали.

Я практически не видела ее в период между вручением письма и тем, что произошло после. Когда я позвонила ей домой вечером того дня, ее мама сказала мне — в тягучем местном произношении появилась какая-то новая жесткость, — что Марго занята и не может подойти к телефону.

Однажды Марго встретила меня после урока, на котором — она это знала — я была без Хелен, и подошла спросить, что же все-таки происходит. Это было, по-моему, через месяц после ее каникул, после нашей с Хелен ночи в городе и после письма. Мы избегали ее компании, не включали в наши планы и отгораживались от попыток заговорить с нами.