Харпер Ли – Убить пересмешника (страница 51)

Мистер Дольфус Реймонд был нехороший человек, и его приглашение мне не очень понравилось, но я пошла за Диллом. Почему-то мне казалось, Аттикус будет недоволен, если мы заведем дружбу с мистером Реймондом, а уж о тете Александре и говорить нечего.

– На, – сказал он и протянул Диллу бумажный пакет с двумя торчащими соломинками. – Глотни-ка, тебе сразу полегчает.

Дилл пососал соломинку, улыбнулся и стал тянуть вовсю.

– Ха-ха, – сказал мистер Реймонд – видно, ему нравилось совращать ребенка.

– Ты поосторожней, Дилл, – предостерегающе сказала я.

Дилл отпустил соломинку и ухмыльнулся:

– Да это просто кока-кола, Глазастик.

Мистер Реймонд сел и прислонился к дубу. Раньше он лежал на траве.

– Только смотрите, малыши, теперь не выдайте меня, ладно? Не то погибло мое честное имя.

– Так что же, вы пьете из этого пакета просто кока-колу? Самую обыкновенную кока-колу?

– Совершенно верно, мэм, – сказал мистер Реймонд. От него хорошо пахло: кожей, лошадьми, хлопковым семенем. И на нем были высокие сапоги, таких в Мейкомбе никто больше не носил. – Только это я и пью… как правило.

– Значит, вы просто притворяетесь пья… – Я прикусила язык. – Прошу прощения, сэр. Я не хотела…

Мистер Реймонд фыркнул – он ни капельки не обиделся, – и я постаралась найти слова повежливее:

– А почему же вы так все делаете не так?

– Почему… а, ты хочешь знать, почему я притворяюсь? Что ж, это очень просто, – сказал он. – Некоторым не нравится, как я живу. Конечно, я могу послать их к черту: не нравится – и не надо, мне плевать. Мне и правда плевать. Но я не посылаю их к черту, понятно?

– Нет, сэр, непонятно, – сказали мы с Диллом.

– Видите ли, я стараюсь дать им повод, чтоб они не зря бранились. Людям куда приятней браниться, если у них есть повод. Приедешь в город – а приезжаю я не часто, – идешь и качаешься, нет-нет да и отхлебнешь вон из этого пакета, ну, люди и говорят – опять этот Дольфус Реймонд под мухой, где же пьянице отказаться от своих привычек. Где уж ему с собой сладить, вот он и живет не как люди.

– Это нечестно, мистер Реймонд, представляться еще хуже, чем вы есть…

– Верно, нечестно, зато людям так куда удобнее. Скажу тебе по секрету, мисс Финч, не такой уж я пьяница, но ведь им вовек не понять, что я живу, как живу, просто потому, что мне так нравится.

Наверно, мне не следовало слушать этого грешника, ведь у него дети – мулаты, а ему даже не совестно, но уж очень мне было интересно. Никогда еще я не встречала человека, который нарочно возводил бы на себя напраслину. Но почему он доверил нам свой самый большой секрет? Я так и спросила.

– Потому что вы дети и можете это понять, – сказал он. – И потому что я слышал вон его… – Он кивнул на Дилла. – Ему пока еще невтерпеж смотреть, если кому-то плохо приходится. Вот подрастет, тогда не станет из-за этого ни плакать, ни расстраиваться. Может, ему что и покажется, ну, скажем, не совсем справедливым, но плакать он не станет, еще несколько лет – и не станет.

– О чем плакать, мистер Реймонд? – Дилл вспомнил, что он мужчина.

– О том, как люди измываются друг над другом и даже сами этого не замечают. О том, как белые измываются над цветными и даже не подумают, что цветные ведь тоже люди.

– Аттикус говорит, обмануть цветного в десять раз хуже, чем белого, – пробормотала я. – Говорит, хуже этого нет ничего на свете.

– Ну, бывает и похуже… – сказал мистер Реймонд. – Мисс Джин-Луиза, твой папа не такой, как все, ты этого еще не понимаешь, ты пока слишком мало видела на своем веку. Ты даже наш город еще толком не разглядела, но для этого тебе достаточно сейчас вернуться в зал суда.

И тут я спохватилась: ведь мистер Джилмер, наверно, уже всех допросил. Я поглядела на солнце, оно быстро опускалось за крыши магазинов на западной стороне площади. Я сама не знала, что выбрать, что интереснее – мистер Реймонд или пятая сессия окружного суда.

– Пошли, Дилл, – сказала я наконец. – Тебе уже получше?

– Ага. Рад был познакомиться, мистер Реймонд, спасибо за питье, оно отлично помогает.

Мы перебежали площадь, взлетели на крыльцо, потом по лестнице и пробрались на галерею. Преподобный Сайкс сберег наши места.

В зале было тихо, и я опять подумала – куда же подевались все младенцы? От сигары судьи Тейлора виднелся только один кончик; мистер Джилмер за своим столом что-то писал на желтых листках, кажется, он старался обогнать секретаря – у того рука так и бегала по бумаге.

– Ах, чтоб тебе! – пробормотала я. – Прозевали.

Аттикус уже сказал половину своей речи. У него на столе лежали какие-то бумаги – наверно, он их достал из своего портфеля, который стоял на полу возле стула. И Том Робинсон теребил их.

– …и, несмотря на отсутствие прямых улик, этот человек обвинен в преступлении, караемом смертью, и предстал перед судом…

Я ткнула Джима в бок:

– Давно он говорит?

– Только разобрал улики, – прошептал Джим. – Вот увидишь, Глазастик, мы выиграем. Непременно выиграем. Он в пять минут ничего от них не оставил. Он так все просто объяснил, ну… прямо как я бы стал объяснять тебе. Ты и то бы поняла.

– А мистер Джилмер?..

– Ш-ш-ш… Ничего нового, все одно и то же. Теперь молчи.

Мы опять стали смотреть вниз. Аттикус говорил спокойно, равнодушно, так он обычно диктовал письма. Он неторопливо расхаживал перед скамьями присяжных, и они, кажется, слушали со вниманием: они все на него смотрели – и по-моему, одобрительно. Наверно, потому, что он не кричал.

Аттикус замолчал на минуту и вдруг повел себя как-то очень странно. Он положил часы с цепочкой на стол и сказал:

– Если позволите, ваша честь…

Судья Тейлор кивнул, и тогда Аттикус сделал то, чего никогда не делал ни прежде, ни после, ни на людях, ни дома: расстегнул жилет, расстегнул воротничок, оттянул галстук и снял пиджак. Дома, пока не придет время ложиться спать, он всегда ходил застегнутый на все пуговицы, и сейчас для нас с Джимом он был все равно что голый. Мы в ужасе переглянулись.

Аттикус сунул руки в карманы и пошел к присяжным. На свету блеснули золотая запонка и колпачки самопишущей ручки и карандаша.

– Джентльмены… – сказал он.

И мы с Джимом опять переглянулись: так он дома говорил «Глазастик». Теперь голос у него был уже не сухой и не равнодушный, он говорил с присяжными, будто встретил знакомых на углу почты.

– Джентльмены, – говорил он, – я буду краток, но я хотел бы употребить оставшееся время, чтобы напомнить вам, что дело это несложное, вам не надо вникать в запутанные обстоятельства, вам нужно другое: уяснить себе, виновен ли обвиняемый, уяснить настолько, чтобы не осталось и тени сомнения. Начать с того, что дело это вообще не следовало передавать в суд. Дело это простое и ясное, как дважды два.

Обвинение не представило никаких медицинских доказательств, что преступление, в котором обвиняют Тома Робинсона, вообще имело место. Обвинитель ссылается лишь на двух свидетелей, а их показания вызывают серьезные сомнения, как стало ясно во время перекрестного допроса, более того, обвиняемый решительно их опровергает. Обвиняемый не виновен, но в этом зале присутствует тот, кто действительно виновен.

Я глубоко сочувствую главной свидетельнице обвинения, но как ни глубоко мое сочувствие, ему есть пределы – я не могу оправдать свидетельницу, когда она старается переложить свою вину на другого, зная, что это будет стоить ему жизни.

Я говорю «вина», джентльмены, потому что свидетельница виновата. Она не совершила преступления, она просто нарушила суровый, освященный временем закон нашего общества, закон столь непреклонный, что всякого, кто его нарушил, изгоняют из нашей среды как недостойного. Она жертва жестокой нужды и невежества, но я не могу ее жалеть: она белая. Она прекрасно знала, как непозволительно то, что она совершает, но желание оказалось для нее важнее закона – и, упорствуя в своем желании, она нарушила закон. Она уступила своему желанию, а затем повела себя так, как хоть раз в жизни ведет себя каждый. Она поступила так, как поступают дети, – попыталась избавиться от обличающей ее улики. Но ведь перед нами не ребенок, который прячет краденое лакомство; она нанесла своей жертве сокрушительный удар – ей необходимо было избавиться от того, кто обо всем знал. Он не должен больше попадаться ей на глаза, не должен существовать. Она должна уничтожить улику.

Что же это за улика? Том Робинсон, живой человек. Она должна избавиться от Тома Робинсона. Том Робинсон самим своим существованием напоминал ей о том, что она совершила. Что же она совершила? Она хотела соблазнить негра. Она – белая – хотела соблазнить негра. Она совершила поступок, который наше общество не прощает: поцеловала черного. И не какого-нибудь старика негра, а молодого, полного сил мужчину. До этой минуты для нее не существовало закона, но, едва она его преступила, он безжалостно обрушился на нее.

Ее отец увидел это. Что он на это сказал, мы знаем из показаний обвиняемого. Что же сделал ее отец? Мы не знаем, но имеются косвенные улики, указывающие, что Мэйелла Юэл была зверски избита кем-то, кто действовал почти исключительно левой рукой. Отчасти мы знаем, что сделал мистер Юэл: он поступил так, как поступил бы на его месте каждый богобоязненный христианин, каждый почтенный белый человек, он добился ареста Тома Робинсона, дав соответствующие показания, которые, несомненно, подписал левой рукой. И вот Том Робинсон оказался на скамье подсудимых, и вы все видели, как он присягал на Библии, видели, что у него действует только одна рука – правая.