Харпер Ли – Убить пересмешника (страница 35)

И вдруг из-под кровати вылетел какой-то перепачканный сверток. Джим замахнулся шваброй – и чуть не стукнул по голове Дилла.

– Боже милостивый, – почтительно сказал Джим.

Дилл медленно выполз из-под кровати. Непонятно, как он там умещался. Он встал на ноги, расправил плечи, повертел ступнями – не вывихнуты ли, потер шею. Наконец, видно, затекшим рукам и ногам полегчало, и он сказал:

– Привет!

Джим опять воззвал к небесам. У меня язык отнялся.

– Сейчас помру, – сказал Дилл. – Поесть чего-нибудь найдется?

Как во сне я пошла на кухню. Принесла молока и половину кукурузной лепешки, которая оставалась от ужина. Дилл уплел ее в два счета, жевал он, как и прежде, передними зубами.

Ко мне наконец вернулся дар речи.

– Как ты сюда попал?

Очень сложными путями. Дилл немного подкрепился и начал рассказывать: новый отец невзлюбил его, посадил в подвал (в Меридиане все дома с подвалами) и обрек на голодную смерть; но его тайно спас фермер, который проходил мимо и услыхал его крики о помощи: добрый человек через вентилятор по одному стручку высыпал ему в подвал целый мешок гороха, и Дилл питался сырым горохом и понемногу вытащил цепи из стены и выбрался на свободу. Все еще в наручниках, он бежал из города, прошел две мили пешком и тут повстречался с маленьким бродячим зверинцем, и его сразу наняли мыть верблюда. С этим зверинцем он странствовал по всему штату Миссисипи, и, наконец, безошибочное чутье подсказало ему, что он находится в округе Эббот, штат Алабама, и ему надо только переплыть реку, чтобы оказаться в Мейкомбе. Остаток пути он прошел пешком.

– Как ты сюда попал? – спросил Джим.

Он взял у матери из кошелька тринадцать долларов, сел в Меридиане на девятичасовой поезд и сошел на станции Мейкомб. Десять или одиннадцать из четырнадцати миль до Мейкомба он шел пешком, и не по шоссе, а пробирался кустами, потому что боялся – вдруг его ищет полиция, а остаток пути доехал, прицепившись сзади к фургону с хлопком. Под моей кроватью он пролежал, наверно, часа два; он слышал, как мы ужинали, и чуть не сошел с ума от стука вилок по тарелкам. Он думал, что мы с Джимом никогда не ляжем спать; он уж хотел вылезти и помочь мне поколотить Джима, ведь Джим стал куда больше и выше меня, но ясно было, мистер Финч скоро придет нас разнимать, – вот он и не вылез. Он был ужасно усталый, невообразимо грязный и наконец-то чувствовал себя дома.

– Родные, конечно, не знают, что ты здесь, – сказал Джим. – Если б тебя разыскивали, мы бы уже знали…

– Они, наверно, до сих пор меня ищут в Меридиане по всем киношкам, – ухмыльнулся Дилл.

– Непременно дай знать матери, где ты, – сказал Джим. – Надо дать ей знать, что ты здесь…

Дилл бросил на него быстрый взгляд, и Джим опустил глаза. Потом поднялся и нарушил последний закон чести, который свято соблюдали в детстве. Он вышел из комнаты.

– Аттикус, – донесся его голос из коридора, – можно тебя на минуту?

Чумазое от пыли и пота лицо Дилла вдруг побледнело. Мне стало тошно. В дверях появился Аттикус.

Он прошел на середину комнаты – руки в карманах, – остановился и поглядел на Дилла сверху вниз.

Ко мне опять вернулся дар речи.

– Ничего, Дилл. Если он что про тебя надумает, он так прямо тебе и скажет. (Дилл молча посмотрел на меня.) Правда, правда, это ничего, – сказала я. – Ты ведь знаешь, Аттикус не будет к тебе приставать, его бояться нечего.

– Я и не боюсь, – пробормотал Дилл.

– Пари держу, ты просто голоден, – сказал Аттикус, как всегда суховато, но приветливо. – Неужели у нас не найдется ничего получше холодной кукурузной лепешки, Глазастик? Накорми-ка этого молодца досыта, а потом я приду, и тогда поглядим.

– Мистер Финч, не говорите тете Рейчел, не отправляйте меня назад, пожалуйста, сэр! Я опять убегу!..

– Тише, тише, сынок, – сказал Аттикус. – Никто тебя никуда не отправит, разве что в постель, да поскорее. Я только пойду скажу мисс Рейчел, что ты здесь, и попрошу разрешения оставить тебя у нас ночевать – ты ведь не против, верно? И сделай милость, верни хоть часть территории округа по принадлежности, эрозия почвы и так стала истинным бедствием.

Дилл, раскрыв рот, посмотрел ему вслед.

– Это он шутит, – объяснила я. – Он хочет сказать – выкупайся. Видишь, я же говорила, он не станет к тебе приставать.

Джим стоял в углу, тихий, пристыженный, – так ему и надо, предателю!

– Я не мог ему не сказать, Дилл, – выговорил он. – Нельзя же удрать из дому за триста миль, и чтоб мать ничего не знала.

Мы вышли, не ответив ему ни слова.

Дилл ел, ел, ел, ел… У него маковой росинки во рту не было со вчерашнего вечера. Все свои деньги он истратил на билет, сел в поезд – это ему было не впервой, – преспокойно болтал с кондуктором (тот его давно уже знал); но у него не хватило смелости прибегнуть к правилу, которое существует для детей, когда они едут далеко одни: если потеряешь деньги, кондуктор даст тебе на обед, а в конце пути твой отец вернет ему долг.

Дилл уплел все, что оставалось от ужина, и полез в буфет за банкой тушенки с бобами, и тут в прихожей послышался голос мисс Рейчел:

– О Боже милостивый!

Дилл прямо затрясся, как заяц.

Он мужественно терпел, пока гремело: «Ну погоди, вот отвезу тебя домой! Родители с ума сходят, волнуются!»; спокойно выслушал затем «Это все в тебе кровь Харрисов сказывается!»; улыбнулся снисходительному: «Так и быть, переночуй сегодня здесь» – и, когда его наконец удостоили объятием и поцелуем, ответил тем же.

Аттикус сдвинул очки на лоб и крепко потер лицо ладонью.

– Ваш отец устал, – сказала тетя Александра (кажется, она целую вечность не промолвила ни словечка. Она все время была тут, но, наверно, просто онемела от изумления). – Вам пора спать, дети.

Мы ушли, а они остались в столовой. Аттикус все еще утирал платком щеки и лоб.

– Насилия, драки, беглецы, – услышали мы его смеющийся голос. – Что-то будет через час…

Похоже, все обошлось как нельзя лучше, и мы с Диллом решили – будем вежливы с Джимом. И потом, Диллу ведь придется спать у него в комнате, так что не стоит объявлять ему бойкот.

Я надела пижаму, почитала немного, и вдруг оказалось – у меня глаза сами закрываются. Дилла с Джимом не было слышно; я погасила лампу на столике и у Джима под дверью тоже не увидела полоски света.

Наверно, я спала долго – когда меня ткнули в бок, все в комнате чуть освещала заходившая луна.

– Подвинься, Глазастик.

– Он думал, он не может не сказать, – пробормотала я. – Ты уж на него не злись.

Дилл забрался в постель.

– А я и не злюсь, – сказал он. – Просто хочу спать тут, с тобой. Ты проснулась?

К этому времени я проснулась по крайней мере наполовину.

– Ты это почему? – лениво спросила я.

Никакого ответа.

– Я говорю, ты почему удрал из дому? Он правда такой злой?

– Н-не-ет…

– А помнишь, ты писал – будете мастерить лодку? Не смастерили?

– Ничего мы не мастерили. Он только обещал.

Я приподнялась на локте и в полутьме поглядела на Дилла.

– Из-за этого еще не стоило удирать. Большие много чего обещают, а не делают…

– Да нет, я не потому, просто он… просто им не до меня.

Никогда еще я не слыхала, чтобы из дому бегали по такой чудной причине.

– Как так?

– Ну, они все время куда-то уходят, а когда вернутся домой, все равно сидят в комнате одни.

– И что они там делают?

– Да ничего, просто сидят и читают… А я им совсем не нужен.

Я приткнула подушку к спинке кровати и села.

– Знаешь что, Дилл? Я сегодня сама хотела сбежать, потому что наши все были тут. Они нам тоже все время не нужны…

Дилл устало вздохнул.

– Спокойной ночи… А знаешь, Аттикуса целыми днями нет дома, и вечером часто тоже… то он в законодательном собрании, то уж не знаю где… Они нам все время тоже не нужны, Дилл, если они все время тут, так и делать ничего нельзя.