Харпер Ли – Убить пересмешника (страница 18)

Я оглядела себя. Оказывается, на плечах у меня коричневое шерстяное одеяло и я завернулась в него, как индианка.

– Аттикус, я ничего не знаю… я…

И я обернулась к Джиму. Но Джим удивился еще больше меня. Он сказал – кто его знает, откуда взялось это одеяло, мы все делали, как велел Аттикус, стояли у ворот Рэдли, под ногами ни у кого не вертелись, даже с места не сходили… тут Джим запнулся.

– Мистер Натан был на пожаре! – торопливо заговорил он. – Я видел, я видел, он тащил тот матрац… Аттикус, честное слово…

– Ничего, сын, – медленно усмехнулся Аттикус. – Видно, так ли, эдак ли, а весь Мейкомб вышел сегодня на улицу. По-моему, у нас в кладовой есть оберточная бумага, Джим. Достань ее, и мы…

– Нет, нет, сэр!

Джим, кажется, сошел с ума. Он начал выбалтывать подряд все наши секреты, он совсем не остерегался ни за себя, ни за меня, выложил все, как было, – и про дупло, и про штаны…

– …мистер Натан замазал дупло цементом, Аттикус, это он нарочно, чтоб мы больше ничего не находили… Аттикус, может, он и сумасшедший, только, честное слово, он нам ни разу ничего плохого не сделал, он тогда ночью мог отрезать мне голову напрочь, а он сидел и чинил мои штаны… он нам никогда ничего плохого не сделал!

– Тише, тише, сын.

Аттикус сказал это очень ласково, и я приободрилась. Он явно не понял ни слова из всего, что наболтал Джим, потому что сказал только:

– Ты прав. Оставим и это и одеяло при себе. Может быть, когда-нибудь Глазастик сможет сказать ему спасибо за то, что он не дал ей замерзнуть.

– Кому спасибо? – спросила я.

– Страшиле Рэдли. Ты так усердно смотрела на пожар, что и не заметила, как он закутал тебя одеялом.

Все во мне перевернулось, меня чуть не стошнило. Джим поднял одеяло и стал подкрадываться ко мне.

– Он потихоньку вышел из дому… из-за угла… и подошел вот так, тихо-тихо!

– Не увлекайся этим представлением, Джереми, – сухо сказал Аттикус.

Джим насупился.

– Да я и не собираюсь…

Но я видела, озорная искорка у него в глазах погасла: пришлось отказаться от новой выдумки.

– Эх, – сказал он мне, – если б ты оглянулась, ты бы его увидела!

В полдень нас разбудила Кэлпурния. Аттикус сказал – нечего нам сегодня ходить в школу, все равно ничему не научимся, раз ночь не спали. А Кэлпурния сказала – надо хоть немного прибрать во дворе.

Шляпа мисс Моди просвечивала сквозь ледяную корку, точно муха в янтаре, а садовые ножницы пришлось выкапывать из кучи замерзшей глины. Мисс Моди мы нашли у нее на задворках, она стояла и смотрела на померзшие, обугленные азалии.

– Мы принесли ваши вещи, мисс Моди, – сказал Джим. – Нам так жалко…

Мисс Моди обернулась, и по ее лицу скользнула тень прежней улыбки.

– Я всегда хотела, чтоб дом у меня был поменьше, Джим Финч. Зато сад будет большой. Подумай, теперь у меня будет больше места для азалий!

– Вы разве не огорчены, мисс Моди? – удивилась я. Аттикус говорил, у нее, кроме этого дома, и нет ничего.

– Огорчена? Что ты, детка, да я этот старый хлев терпеть не могла. Сама сколько раз хотела его поджечь, да только тогда меня посадили бы в сумасшедший дом.

– Но…

– Не беспокойся обо мне, Джин-Луиза Финч. Есть на свете способы выйти из положения, которых ты еще не знаешь. Вот теперь я построю себе маленький домик, пущу парочку постояльцев и… ей-богу, у меня будет лучший сад во всем штате! Вот увидите, почище этих знаменитых Биллингрейских!

Мы с Джимом переглянулись.

– Как это случилось, мисс Моди? – спросил он.

– Не знаю, Джим. Наверно, на кухне загорелась сажа в трубе. Я там поздно топила, чтоб не померзли мои комнатные цветы. А к тебе, говорят, ночью приходил нежданный гость, мисс Джин-Луиза?

– Откуда вы знаете?

– Аттикус сказал мне сегодня, когда шел на работу. По правде говоря, мне жаль, что я не стояла там с вами. У меня бы уж хватило ума оглянуться.

Я слушала мисс Моди и только диву давалась. Почти все у нее сгорело, ее любимый сад выглядел как после побоища, а ей все равно были интересны наши с Джимом дела!

Она, видно, поняла, что я совсем сбита с толку.

– Ночью я беспокоилась только потому, что получился такой переполох и опасность для всех. Весь квартал мог сгореть дотла. Мистеру Эйвери придется неделю пролежать в постели, он изрядно поджарился. Он чересчур стар, чтоб лазить в огонь, я так ему и сказала. Как только отмою руки, а Стивени Кроуфорд отвернется, я испеку для него свой лучший пирог. Эта Стивени тридцать лет старается выведать у меня рецепт, но, если она думает, что я ей его скажу, потому что живу сейчас у нее в доме, она сильно ошибается.

Я подумала – если мисс Моди не выдержит и откроет свой секрет, у мисс Стивени все равно ничего не получится. Один раз я видела, как мисс Моди печет этот пирог: среди прочего надо положить в тесто большую чашку сахару.

День был тихий. В холодном чистом воздухе далеко разносился каждый звук. Мы даже услыхали, как на здании суда зашипели часы – собрались бить. Нос у мисс Моди был очень странного цвета, я еще никогда такого не видела и спросила, отчего это.

– Я тут стою с шести утра, – ответила она. – Наверно, отморозила.

Она подняла руки. Ладони побурели от грязи и запекшейся крови и были все в трещинках.

– Вы загубили руки, – сказал Джим. – Почему вы не позвали какого-нибудь негра? – И докончил не раздумывая: – А то давайте мы с Глазастиком вам поможем.

– Благодарю вас, сэр, – сказала мисс Моди. – У вас и без меня дел по горло. – И она кивнула в сторону нашего двора.

– Это вы про Мофродита? – спросила я. – Да мы его мигом раскидаем.

Мисс Моди уставилась на меня во все глаза, ее губы беззвучно шевелились. Вдруг она схватилась за голову да как захохочет! Мы постояли-постояли и пошли, а она все смеялась.

Джим сказал – не поймешь, что это с ней, – чудачка, и все.

Глава 9

– Бери свои слова обратно!

Так я скомандовала Сесилу Джейкобсу, и с этого началось для нас с Джимом плохое время. Я сжала кулаки и приготовилась к бою. Аттикус обещал меня выдрать, если еще хоть раз услышит, что я с кем-нибудь подралась: я уже слишком большая и взрослая, хватит ребячиться, и чем скорее я научусь сдерживаться, тем будет лучше для всех. А я сразу про это забыла.

Забыла из-за Сесила Джейкобса. Накануне он посреди школьного двора закричал – у Глазастика отец защищает черномазых.

Я с ним спорила, а потом рассказала Джиму.

– Про что он говорил? – спросила я.

– Ни про что, – сказал Джим. – Спроси Аттикуса, он тебе объяснит.

– Аттикус, ты и правда защищаешь черномазых? – спросила я вечером.

– Да, конечно. Не говори «черномазые», Глазастик, это грубо.

– В школе все так говорят.

– Что ж, теперь будут говорить все, кроме тебя.

– А если ты не хочешь, чтоб я так говорила, зачем велишь ходить в школу?

Отец молча посмотрел на меня и улыбнулся одними глазами. Хоть у нас с ним был компромисс, но я уже по горло была сыта школьной жизнью и все время старалась так или иначе увильнуть от занятий. С первых дней сентября у меня то голова кружилась, то меня ноги не держали, то живот болел. Я даже отдала пятачок сыну кухарки мисс Рейчел, чтоб он позволил мне потереться головой о его голову: у него был стригущий лишай. Однако не заразилась.

Но у меня была еще одна забота.

– Аттикус, а все адвокаты защищают чер… негров?

– Конечно, Глазастик.

– А почему же Сесил сказал – ты защищаешь черномазых? Он так это сказал… будто ты гонишь самогон.

Аттикус вздохнул:

– Просто я защищаю негра, его зовут Том Робинсон. Он живет в маленьком поселке за свалкой. Он в том же приходе, что и Кэлпурния, она хорошо знает всю его семью. Кэл говорит, что они очень порядочные люди. Ты еще недостаточно взрослая, Глазастик, и не все понимаешь, но в городе многие кричат, что не следует мне стараться ради этого человека. Это совсем особенное дело. Слушаться оно будет только во время летней сессии. Джон Тейлор был так добр, что дал нам отсрочку…