Харлан Кобен – Победитель (страница 47)

Чем ближе, тем более грозной выглядит старинная часть нашего родового гнезда. Такое ощущение сохраняется у меня с детства. Каждый дом – это суверенная страна. Я смотрю на Найджела. У него плотно сжаты губы. Желваки вздрагивают в такт шагам.

– Этим счастливцем был Рай Стросс, – говорю я. – Компания оплачивала его счета.

В лице Найджела ничего не меняется.

– Ты должен мне рассказать, чтó происходит.

– Нет, Вин, не должен. Даже если бы я знал – но я и здесь не стану подтверждать, известно ли мне, о чем ты говоришь, – я не обязан ничего тебе рассказывать.

– Это могло быть как-то связано с убийством дядя Олдрича и похищением Патриши. Это могло бы ответить нам на вопросы о Хижине ужасов. Наконец, это могло бы спасти жизни.

Он почти улыбается и повторяет:

– Спасти жизни.

– Да.

– Обычно ты не жалуешь гиперболы.

– Я и сейчас далек от них.

– Ах, Вин. Я люблю тебя. И любил с самого детства. – Он останавливается и ненадолго поворачивается ко мне. – Но если хочешь мой совет, я бы держался от этого подальше.

– Не хочу.

– Чего не хочешь?

– Не хочу твоих советов.

Найджел опускает голову и улыбается:

– Вин, ты хочешь устранить несправедливость. Но твои действия всегда наносят побочный ущерб.

– Любые действия наносят побочный ущерб.

– Возможно. Потому-то я и остаюсь верным букве закона.

– Даже если это ведет к большему побочному ущербу?

– Даже так.

– Я бы мог надавить на отца и узнать от него.

– Мог бы.

– Полагаю, что Виндзор Второй и учредил эту офшорную компанию.

– Вин, ты можешь полагать все, что угодно.

– Где сейчас отец?

– На тренировочной площадке.

– Значит, он хорошо себя чувствует.

Найджел не заглатывает наживку.

– Я приготовил тебе комнаты в восточном крыле. Если понадобится, мы договорились с медперсоналом и физиотерапевтом. – У него влажно блестят глаза. – Я рад, что ты выбрался из такой передряги. Но если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, однажды… – Он поворачивается и уходит.

Я направляюсь к себе и разбираю привезенные вещи. Из углового окна мне видна тренировочная площадка. Она оборудована для гольфа, точнее, для короткой игры, когда броски производятся в пределах пятидесяти ярдов от лунки. Есть здесь громадный грин с несколькими лунками для упражнений в паттинге. Есть песчаная зона для отработки ударов на песке. Трава вокруг тренировочной площадки подстрижена на разную высоту, что позволяет дублировать чипы и питчи со множества направлений.

Я переодеваюсь в брюки для гольфа и рубашку поло со знаменитой эмблемой гольф-клуба «Мерион»: маркером лунок, увенчанным не флажком, а плетеной корзинкой. Раскрою вам секрет, неизвестный большинству. Когда вы приходите на особо престижные площадки, посетителям там предлагают купить рубашки и разные аксессуары для гольфа. Это большой бизнес. Но если под эмблемой клуба написано его название, это означает, что вы – турист. Если надпись отсутствует, как на моей, то есть если вы видите только эмблему и никаких слов, значит обладатель рубашки является настоящим членом клуба.

Классовые различия. Они существуют повсюду.

В шкафу стоят туфли для гольфа. Надеваю их и выхожу туда, где отец отрабатывает питчи с расстояния тридцать ярдов. Услышав мои шаги, он оборачивается и улыбается. Мы обходимся без слов приветствия. Это гольф. Слова становятся излишними. Я беру клюшку бренда «Воки» с 60-градусным наклоном плоскости удара.

Отец первым начинает нашу нескончаемую череду ближних ударов. В молодости он был чемпионом по гольфу. В двадцать один год он выиграл Кубок Паттерсона – высшую любительскую награду в Филадельфии. С возрастом он растерял немало навыков, но и сейчас великолепно чувствует площадку. Для питчей отец пользуется своей старой клюшкой фирмы «Каллауэй». Ее плоскость удара имеет наклон 52 градуса. Производя удар, отец заставляет мяч лететь низко. Мяч приземляется в самом начале грина, отклоняется от прямой линии и оказывается в двух футах от лунки.

Он нашего дома до клуба «Мерион» рукой подать. Мы с отцом обычно ходили туда пешком, неся все необходимое в рюкзаках. Там мы и играли. Все лучшие воспоминания моего детства сосредоточены вокруг площадки для гольфа, и в них почти всегда присутствует отец. Идя в клуб, мы почти не разговаривали. В этом не было необходимости. Отцу и гольфу удавалось без слов преподавать мне уроки жизни. Через гольф я познал терпение, неудачи, унижения, преданность делу, поведение, достойное спортсмена, необходимость постоянных упражнений, ценность постепенного усовершенствования навыков. Я узнал цену ошибок, в том числе и умственных. Гольф дал мне некоторые представления о судьбе, когда вроде бы все делаешь правильно, но так и не достигаешь желаемого результата.

Как бы вы ни любили эту игру, в ней, как в жизни, никто не уходит с поля без потерь.

Наступает моя очередь. Я приноравливаюсь и отправляю мяч по высокой траектории, задав ему максимальное вращение. В гольфе такой удар обычно называют флоп-шотом. Мяч взмывает в небо и мягко приземляется, почти не катаясь по траве. Мой мяч оказывается на шесть дюймов ближе к лунке, чем отцовский. Отец улыбается:

– Прекрасно.

– Спасибо.

– Но низкий удар имеет бóльший процент попаданий, – напоминает отец. – Флоп хорош на тренировочной площадке. А на настоящей, когда тебя подпирает время и соперники, такой удар рискован.

Он не спрашивает меня о самочувствии. Но опять-таки вряд ли он знает о моих приключениях в минивэне. Думаете, Найджел ему рассказал? Очень сомневаюсь.

– Ударим еще по разику? – спрашивает отец.

– Конечно, – отвечаю я и затем говорю: – Возвращаясь к нашему прошлому разговору. Я спрашивал у Патриши, почему вы с дядей Олдричем отдалились друг от друга.

Улыбка сползает с отцовского лица. Клюшкой он пододвигает другой мяч и выравнивает для питча.

– Что она тебе рассказала?

– Когда праздновали «Ее прекрасные шестнадцать», дядя повел себя как вуайерист.

Отец словно нехотя кивает:

– И что она тебе рассказала?

Я передаю ему слова сестры. Мы продолжаем запускать мячи. Тренировочная площадка имеет шесть лунок, чтобы отцу не приходилось дважды ударять по мячу. Он в это не верит. «На игровом поле ты никогда не бьешь по мячу два раза подряд, – всегда твердил мне отец. – Так с какой стати ты будешь это делать на тренировочной площадке?»

Я заканчиваю пересказ.

– Итак, со слов Патриши, ты знаешь, что ко мне приходил отец Эшли Райт.

– Да.

– Мы с Карсоном Райтом дружим с двенадцати лет, – говорит отец. – Вместе играли в командах юниоров.

– Знаю.

– Он уважаемый человек.

Так это или нет, я не знаю, но поддакиваю, чтобы разговор не иссяк.

– Карсону было нелегко.

– Что нелегко?

– Прийти сюда, в наш дом. Рассказать мне всю историю.

– О чем?

– Твой дядя занимался не только подсматриванием. – Отец проверил положение руки, приноровился, ударил по мячу и проводил глазами его полет. – Не знаю, каким термином это обозначают сейчас. Педофилией. Изнасилованием. Неподобающими отношениями. Когда все началось, Олдричу было сорок, Эшли – пятнадцать. Если ты собираешься его оправдывать…

– Не собираюсь.

– Даже если бы и стал. Тогда этому часто находили оправдания. Даже в песнях это сквозило. «Тебе шестнадцать, ты прекрасна, ты моя». Или: «Девица юная, не будоражь мой разум».

– Итак, Карсон Райт пришел к тебе, – напоминаю я, стараясь держать отца в русле повествования.