Харлан Кобен – Победитель (страница 49)

Я пожимаю плечами и цитирую Майрона:

– «Любите меня со всеми моими недостатками».

Винный погреб Локвуд-мэнора целиком скопирован с одного из погребов винодельческой фирмы «Шато Смит О Лафит». Каменные стены, сводчатый потолок. На дубовых полках выстроились бутылки и деревянные бочки. В погребе поддерживается постоянная температура – 56 градусов по Фаренгейту – и относительная влажность 60 процентов.

Я прохожу мимо винной коллекции. Здесь есть бутылки стоимостью несколько тысяч долларов. В дальнем правом углу, на верхней полке нахожу «магнум» – здоровенную бутылку «Крюг Кло д’Амбоне» – и тяну на себя. Открывается дверь, и я вхожу в задний погреб. Да, если хотите, это потайная комната. Только не приплетайте сюда таинственность в духе романов «плаща и кинжала». Все куда прозаичнее. Бабушке просто требовалось удобное рабочее помещение, удаленное от любопытных глаз и в то же время находящееся поблизости от коллекции.

Вдоль всех четырех стен стоят шестифутовые шкафы с документами.

Необходимость перелопатить пропасть бумаг меня не пугает. Фактически я здесь как дома. Опять вспоминаю Майрона. Успех нашего тандема заключается в том, что он ориентирован на общую картину, тогда как я больше склонен копаться в подробностях. Он мечтатель. Я реалист. У него потрясающая способность видеть конечную цель. Я больше настроен на рутинную работу, которой и занимаюсь, не срезая углы. Моя деятельность в значительной степени состоит из пристального наблюдения за мелкими особенностями различных корпораций. Я изучаю каждую грань их бизнеса, чтобы понять «за» и «против», узнать входы и выходы, и только тогда даю рекомендации о продаже или покупке их акций.

Что бы ни говорили вершители судеб мира, в таких делах нельзя полагаться на интуицию.

Всесторонняя оценка – вот моя сильная сторона.

Большинство членов моей семьи, особенно моя дорогая бабушка, имеют такую же склонность. Она скрупулезно собирала все документы по нашей семье. Здесь, в ее любимом святилище, хранится каждое свидетельство о рождении, старые паспорта, генеалогические древа, органайзеры, календари, выписки из банковских счетов, дневники, финансовые отчеты и так далее… вплоть до 1958 года. Посреди комнаты стоит квадратный стол с придвинутыми четырьмя стульями. На столе лежат блокноты линованной бумаги и заточенные карандаши фирмы «Тикондерога». Я начинаю рыться в документах, попутно делая торопливые заметки. Очень многое написано бабушкиным почерком. Я отнюдь не сентиментален. Я не развешиваю по стенам семейные фотографии. Вы редко услышите от меня ностальгические фразы. Но в старых почерках есть своя красота, особенно в бабушкином. Чистота, последовательность, изящество, утраченное искусство писать от руки и индивидуализм. Все это невольно заставляет меня ощутить ее присутствие.

Я погружаюсь в прошлое моей семьи и застреваю в нем. Разуму хочется поскорее перейти к выводам, но я сопротивляюсь искушению. Опять-таки это свойственно Майрону с его спонтанностью, неорганизованностью, хаотичностью и блистательными находками. Он может удерживать в мозгу десятки идей. Я – нет. Я сбавляю скорость. Мне требуется найти подтверждающую документацию. Мне нужно увидеть ее на бумаге, написанную черным по белому, прежде чем разрозненные факты обретут смысл. Мне необходимы расписание и карта.

Проходит несколько часов, и куски головоломки начинают складываться.

За спиной слышатся шаги. Я поднимаю голову и вижу входящую Патришу.

– Найджел сказал, что ты удалился в погреб.

– И поныне здесь сижу.

– Не пора ли отдохнуть?

– Нет.

– Значит, ты поправился?

– Да, как видишь. Можем переходить к делу?

– Блин! Я просто стараюсь быть вежливой.

– Чего, как ты знаешь, я терпеть не могу, – отвечаю я и задаю сестре свой вопрос: – Ты знаешь, сколько на самом деле лет твой матери?

Патриша корчит гримасу:

– Опять?

– Когда твои родители вернулись из Бразилии, Олдрич сказал, что Алине двадцать лет. Семья не поверила. Отец Найджела связался с детективной фирмой в Форталезе. По их оценкам, ей было от четырнадцати до пятнадцати.

Патриша стоит и молчит.

– Ты это знала? – спрашиваю я.

– Да.

Удивлен ли я ее ответом? Сам не знаю.

– Вин, это были семидесятые годы прошлого века.

Та же защитная стратегия, что и у моего отца. Интересно слышать это от его племянницы.

– Я вовсе не хочу осуждать твоего отца. Мне наплевать на законность, этику и мораль.

– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает Патриша.

– Получить ответы.

– Какие ответы?

– Кто украл картины. Кто убил твоего отца. Кто убил Рая Стросса. Кто издевался над тобой и другими девушками.

– Зачем это тебе?

Интересный вопрос. Мне на ум сразу приходит ПТ и пятьдесят лет его вины по поводу гибели напарника.

– Я обещал другу.

Патриша скептически морщится. Если честно, я не упрекаю ее за это. Собственный ответ мне кажется пустым. Делаю новую попытку.

– Необходимо восстановить справедливость, – говорю я.

– И ты думаешь, ответы это сделают?

– Что сделают?

– Восстановят справедливость.

Справедливое замечание. (Простите за тавтологию.)

– Вот мы и посмотрим. Согласна?

Патриша закидывает волосы за ухо и подходит ко мне:

– Покажи, что успел нарыть.

Наверное, стоило бы предупредить Патришу, что мои дальнейшие слова ей не понравятся.

Увы, я этого не сделаю.

Мне хочется увидеть ее непосредственную, неотфильтрованную реакцию. И потому я сразу же ныряю вглубь:

– Имя твоего отца было занесено в матрикул Хаверфордского колледжа в сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года.

– Серьезно? – Патриша удивленно морщит лоб.

– Что именно?

– Ты используешь в обыденной речи обороты вроде «занесено в матрикул»?

Здесь требуется улыбка.

– Приношу самые искренние извинения. Ты знала, что твой отец начинал учебу все-таки в Хаверфорде?

– Знала. Равно как и твой отец, наш дед, прадед и все более дальние предки. И что такого? Отец не хотел там учиться, но поддался семейному нажиму. А когда стало невмоготу, перевелся.

– Нет.

– Что нет?

– Он перевелся совсем по другой причине.

Я достаю уведомление о нарушении кодекса чести и сопроводительное письмо, подписанное членами дисциплинарного комитета при декане.

– Оба документа датированы шестнадцатым января семьдесят второго года. Твой отец тогда находился на первом курсе и только начал второй семестр.

Мы сидим за квадратным столом в центре комнаты. Сумка Патриши стоит на полу. Сестра лезет туда за очками. Я жду, пока она прочтет уведомление.

– Все написано как-то очень туманно, – говорит она.

– Это было сделано намеренно. Но из уведомления явствует, что твой отец делал нескромные фотографии несовершеннолетней дочери профессора биологии Гэри Робертса. – Я протягиваю ей погашенный чек. – Чек поступил от одной из наших офшорных компаний. Двадцать второго января профессор Робертс положил полученные деньги на свой банковский счет.

Патриша читает запись.