Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 65)

Одним из таких офицеров был граф Николай Игнатьев, блестящий и честолюбивый молодой политик, к мнению которого прислушивался сам царь. Он всячески стремился свести счеты с британцами и постепенно втягивался все сильнее в Большую игру — на беду Великобритании. В ходе индийского мятежа он служил в Лондоне военным атташе и не раз пытался убедить правительство в Санкт-Петербурге в том, что разумно сейчас воспользоваться ослаблением Великобритании и напасть на какое-либо из ее заморских владений, в Азии или где-то еще. Умело скрывая собственные антибританские настроения и пользуясь в лондонском свете известной популярностью, он все же не смог до конца одурачить Британское министерство иностранных дел. В конфиденциальном сообщении Форин-офиса Игнатьева характеризовали как «умного и ловкого типа», а слежка установила, что граф проявляет интерес к некоему лондонскому торговцу картами и осторожно скупает все доступные карты британских портов и железных дорог.

К 26 годам он сделал стремительную карьеру и в 1858 году был выбран Александром для выполнения секретной миссии в Центральной Азии. Игнатьеву поручили попытаться выяснить, насколько глубоко с точки зрения политики и экономики британцы проникли в эти края, и постараться уменьшить их влияние в Хиве и Бухаре. Царя беспокоили долетавшие до российских застав на Сырдарье слухи, будто британские агенты на местах резко активизировались. Если предстояла схватка за выгодные рынки Центральной Азии, то Санкт-Петербург намеревался ее выиграть. Потому Игнатьеву велели установить по возможности с Хивой и Бухарой регулярные коммерческие отношения, обеспечить благоприятные условия торговли и добиться безопасности для российских купцов и их товаров. Еще ему приказали собрать как можно больше военных, политических и прочих сведений, включая оценку военных возможностей обоих ханств. Помимо прочего, предписывалось выяснить все, что удастся, о судоходстве по Оксу, а также относительно маршрутов, ведущих в Афганистан, Персию и северную Индию.

Группа Игнатьева, насчитывавшая почти сотню человек, в том числе казачий отряд и проводников, прибыла в Хиву летом 1858 года. Хан согласился их принять; владыке вручили щедрые царские дары, среди которых был даже орган. Поскольку доставлять громоздкие подарки через пустыню было тяжело и накладно, их переправили через Аральское море и дальше вверх по Оксу, благодаря чему русским представилась возможность обозреть низовья реки. Это была типичная уловка Большой игры, позаимствованная у англичан, которые подобным же образом тремя десятками лет ранее нанесли на карту русло реки Инд. Подношение восточному владыке органа тоже не было новшеством: британская Левантийская компания[96] уже одарила этим музыкальным инструментом турецкого султана более двух столетий назад. Хан принял дары, но не позволил ввести себя в заблуждение: он любезно встретил Игнатьева, но наотрез отказался пустить российские суда дальше по Оксу в сторону Бухары. Игнатьев было убедил хана открыть местные рынки для российских купцов, однако в последний момент сделка сорвалась — персидский раб попросил убежища на борту российского судна. Впрочем, из Хивы в Бухару Игнатьев отправлялся не с пустыми руками: он успел собрать множество ценных сведений — и хищно присматривался к территории ханства, которую, по его словам, следовало существенно урезать[97].

В Бухаре, где до сих пор, через шестнадцать лет после казни Конолли и Стоддарта, восседал на троне жестокий и деспотичный эмир Насрулла, Игнатьеву рассчитывать на многое тоже не приходилось. С возрастом крутой нрав эмира вовсе не смягчился. Когда незадолго до прибытия Игнатьева недовольство Насруллы вызвал командующий артиллерией эмирата, эмир лично разрубил того надвое топором. Правда, при общении с Игнатьевым он старался себя сдерживать. В ту пору как раз шла очередная война со старым противником и соседом, ханом Коканда, а потому Насрулла не желал совершать поступков, способных подтолкнуть русских к поддержке его противника. Он пообещал освободить всех русских невольников в Бухаре и всемерно поощрять торговлю между двумя странами, а еще намекнул, что не прочь поделить с царем Хивинское ханство, если тамошний правитель будет впредь не пускать русские суда вверх по Оксу от Аральского моря. В завершение он пообещал не принимать британских посланников и договориться со своими афганскими соседями о том, чтобы не позволять британцам пересекать Окс.

Игнатьев прекрасно понимал, что обещания эмира ничего не стоят, что бухарцы откажутся от любых клятв, едва кокандская угроза будет устранена. Тем не менее в Бухаре, как и в Хиве, он со своими людьми собрал ценные сведения, которые впоследствии принесли немало пользы. В целом это была смелая экспедиция, чреватая трудностями и риском; даже не достигнув большинства целей, она помогла России восстановить чувство собственного достоинства. В Санкт-Петербург Игнатьев вернулся знаменитым и удостоился похвал при дворе. В подробном отчете о миссии граф предлагал немедленно присоединить центральноазиатские ханства, пока не вмешались британцы. Царь с советниками взялись обсуждать этот вопрос, а Игнатьеву между тем поручили новое, еще более важное задание: на сей раз предстояло отправиться на 3500 миль восточнее, в Китай. Это поручение обставили надлежащим образом, чтобы удовлетворить амбиции Игнатьева: его временно произвели в генеральский чин и наделили соответствующими полномочиями, а также предоставили возможность посостязаться в изворотливости и находчивости с англичанами.

Вообще, кризис возник из-за опасений Александра по поводу новоприобретенных и скудно охраняемых земель на Дальнем Востоке; сибирские гарнизоны отвоевали эти земли у Китая за три-четыре предыдущих года. Не желая допустить британского проникновения в Китай — пример Индии был у всех перед глазами, — российское командование неуклонно продвигало войска на восток вдоль Амура и на юг по Тихоокеанскому побережью, к тому месту, где ныне находится Владивосток. Китайский император не имел сил для отпора русским — он был поглощен подавлением восстания тайпинов[98] и борьбой с англичанами и французами, которые требовали для себя концессий и прочих привилегий. Посему русские с минимальными затратами смогли «облегчить» его империю почти на 400 000 квадратных миль, но теперь, как им казалось, новым владениям стали угрожать британцы.

Здесь будут лишними подробности сложившейся ситуации, но, если брать широко, она выросла из Второй опиумной войны, или так называемой войны из-за «Эрроу»[99], между Великобританией и Китаем в 1856 году. После своей победы британцы выдвинули ряд требований, на которые император вынужденно согласился. Среди прочего европейские государства получили право учреждать в Пекине постоянные дипломатические представительства, немало китайских портов открылось для внешней торговли, а Великобритания получила изрядную контрибуцию. Когда император попытался уклониться от исполнения этих условий, в Китай в порядке предупреждения направили мощную англо-французскую военную группировку, имевшую приказ при необходимости наступать на Пекин. Перспектива утверждения британцев в столице Маньчжурии внушила России страх за безопасность дальневосточных областей. Так обстояли дела, когда граф Игнатьев весной 1859 года (то на санях, то верхом) отправился в далекий Пекин. Перво-наперво следовало заставить китайского императора официально признать уступку России новых территорий и тем самым сделать их неотъемлемой частью Российской империи. Это была классическая миссия Большой игры, и Санкт-Петербург при всем желании не смог бы подыскать для нее более искусного или находчивого исполнителя.

Прибыв в Запретный город, Игнатьев незамедлительно предложил императору, который подвергался сильному нажиму, свои услуги в качестве посредника на переговорах с европейскими противниками. Поначалу император отклонил это предложение, опасаясь, что, несмотря на заверения в строгом нейтралитете, Игнатьев фактически состоит в союзе с англичанами и французами. На самом деле эти подозрения были отчасти обоснованными, ибо позднее выяснилось, что Игнатьев вел двойную игру. Исходно он помогал европейцам, тайно снабжая их имевшимися в его распоряжении картами китайских позиций и сведениями о столичных интригах. При этом он делал все возможное, чтобы расстроить их соглашения с китайцами, для чего раздувал огонь разногласий и подталкивал европейцев к наступлению на Пекин. Когда же британские и французские войска подступили к самым стенам города, граф снова предложил китайской стороне услуги посредника. Император сбежал из столицы, оставив руководить обороной своего брата, а тот сжег дотла великолепный Летний дворец, расположенный в пяти милях от Пекина; опасаясь полного разрушения города в случае штурма, защитники с благодарностью приняли предложение Игнатьева.

Предчувствуя скорое наступление суровой северокитайской зимы, британцы и французы спешили заключить соглашение на условиях, на которые прежде согласился император, а затем отбыть в более теплые края. Игнатьев нисколько не спешил уведомлять об этом китайцев. Он играл на страхах местных по поводу того, что чужеземные войска останутся в Китае надолго; надо признать, что британский командующий лорд Элгин, задумавшись о подобном развитии событий, писал тогдашнему министру иностранных дел лорду Джону Расселу: «Мы могли бы захватить Китайскую империю, приди нам на ум заполучить в руки вторую Индию». Наконец, стороны договорились соблюдать первоначальные условия сделки, Великобритания и Франция подписали каждая отдельное соглашение с китайцами, и европейские войска засобирались обратно. Игнатьев внушил китайцам, что это он ускорил вывод иностранных войск, а также убедил европейцев снизить запрошенную контрибуцию. Далее он приступил к переговорам с побежденными китайцами от имени собственного правительства, и главным тут был вопрос о формальной уступке России новых тихоокеанских территорий. Когда китайцы было взяли паузу, граф подстроил короткую, сугубо административную по характеру задержку с выводом европейских войск, чтобы напугать местных (и заявил, что в его силах сделать больше). 6 ноября 1860 года последние иностранные солдаты покинули Китай. Спустя одиннадцать дней — ни Великобритания, ни Франция не подозревали о происходящем, пока не стало слишком поздно, — Россия (в лице Игнатьева) и Китай подписали Пекинский договор.