Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 53)

Далеко не все разделяли точку зрения Макнахтена. В числе первых осознал растущую опасность Генри Роулинсон, который было присоединился к путешествию Конолли в Бухару и который теперь служил политическим резидентом в Кандагаре. «Враждебность к нам, — предупреждал он в августе 1841 года, — нарастает с каждым днем, и я предчувствую приближение беспорядков <…> Их муллы по всей стране подстрекают против нас». Другим политическим сотрудником Макнахтена, указывавшим на рост враждебных настроений, был повышенный в чине до майора Элдред Поттинджер, следивший за племенами к северу от Кабула. Он сообщал, что местные вожди готовят общее восстание против шаха Шуджи и англичан. Однако Макнахтен, опасавшийся, что лорд Окленд прикажет ему оставаться в Кабуле, отказывался внимать предупреждениям и убедил себя, что оба советника — просто-напросто паникеры.

Вообще, для враждебности афганцев к англичанам и шаху Шудже имелось множество причин. С одной стороны, присутствие многочисленных войск больно ударило по карманам простых афганцев. Из-за возросшего спроса на продовольствие и предметы первой необходимости цены на базарах подскочили, а налоги резко увеличили ради содержания новой администрации Шуджи, не говоря уже о потакании его неумеренно роскошному образу жизни. Кроме того, британцы явно не собирались уходить, вопреки данным ранее заверениям. Напротив, складывалось впечатление, что оккупация станет постоянной, и многие англичане желали Шудже долгих лет правления, чтобы так все и оставалось. Также недовольство, особенно в Кабуле, вызывали случаи приставания и соблазнения местных женщин военными, в первую очередь офицерами. Некоторые афганки даже бросали мужей и перебирались к богатым и щедрым возлюбленным, да и в места постоя воинских частей поток местных женщин не иссякал. Многочисленные протесты игнорировались. Особой ненавистью к англичанам пылали мужья-рогоносцы, среди которых встречались люди вполне влиятельные. «Афганцы, — писал историк сэр Джон Кэй, — крайне ревниво относятся к чести своих женщин, а многое из происходящего в Кабуле воспринималось ими как тяжкий позор, побуждавший к мести… Все продолжалось, пока не стало невыносимым, и оскорбленные сочли, что единственный способ возмездия — покарать врага собственными руками». Долго ждать не пришлось. Всего-то и потребовалось воспламенить искру.

Первые признаки надвигающейся бури стали заметными вечером 1 ноября 1841 года, когда помощник и друг, хорошо осведомленный кашмирец Мохан Лал предупредил Бернса о грядущем ночном покушении на его жизнь. Многие афганцы считали Бернса лично ответственным за оккупацию Афганистана под предлогом дружеской помощи, после мнимых добрых чувств к Досту Мухаммеду. Настроение усугублялось и шашнями Бернса с местными женщинами (никто даже не пытался как-то замаскировать эти похождения). Вместе с несколькими офицерами Бернс жил тогда в сердце старого города, в большом уединенном доме с внутренним двором, окруженном стеной. Мохан Лал убеждал, что из-за уязвимости этого дома для нападения нужно срочно перебраться в безопасное место на севере города, где размещены английские и индийские войска. Те поначалу занимали крепость Бала-Хиссар, но по просьбе шаха Шуджи, который хотел поселить там собственных солдат и огромный штат прислуги, Макнахтен согласился перевести английские войска из безопасного укрытия за крепостными стенами в наспех построенные казармы. Бернс заявил, что справится с любыми неприятностями, и не внял совету друга. Он знал, что крупные английские и индийские подразделения находятся на расстоянии меньше двух миль от его дома. Правда, был все-таки отдан приказ усилить ночную охрану отрядом сипаев.

Тем временем с наступлением сумерек у дома начала собираться толпа; ее подстрекали те, кого Бернс умудрился сделать своими личными врагами. Поначалу дело ограничивалось гневными выкриками, но заговорщики пустили слух, что в соседнем доме находится гарнизонное казначейство, где хранится солдатское жалованье и золото, используемое Макнахтеном для подкупа союзников. Очень быстро толпа многократно увеличилась, и уже без лишних подстрекательств горожане осадили местопребывание неверных. Бернс все еще думал, что сможет уговорить афганцев разойтись по домам, и приказал сипаям не стрелять. Единственная дополнительная мера предосторожности заключалась в том, что он послал гонца в казармы с просьбой о немедленной помощи. Затем он вышел на балкон и попробовал поговорить с разгневанной толпой.

Узнав об опасности, грозящей Бернсу и его товарищам, Макнахтен тут же созвал своих военных советников и начал обсуждать, какие срочные меры следует принять. Почти сразу обсуждение переросло в спор между Макнахтеном и командиром гарнизона, генералом Уильямом Элфинстоном. Секретарь Макнахтена капитан Джордж Лоуренс предложил, пока не поздно, отправить в старый город полк, чтобы спасти Бернса, рассеять толпу и захватить главарей. Но от него отмахнулись. «Мое предложение отвергли как чистое безумие», — сетовал впоследствии Лоуренс. Макнахтен с Элфинстоном продолжали спорить; между тем стали поступать донесения, что обстановка у дома Бернса быстро ухудшается. Генерал, больной и пожилой человек, которому никак нельзя было поручать командование, не испытывал желания и не имел сил действовать: он мог лишь придумывать возражения на предложения других. Но и Макнахтен проявлял нерешительность, менее беспокоясь о спасении Бернса, нежели о политических последствиях использования войск против толпы. В конце концов сошлись на том, что направят пехоту под командой бригадира к Бала-Хиссару и уже там, переговорив с шахом Шуджей, решат, как лучше поступить с участниками беспорядков. Выяснилось, что Шуджа уже послал некоторое количество своих людей в город, чтобы попытаться разогнать мятежников и спасти Бернса. Под тем предлогом, что этих сил вполне достаточно, шах не впустил британскую пехоту в старый город.

Тем временем положение Бернса, все еще пытавшегося перекричать взбудораженную толпу, стало критическим. С ним были еще два офицера — его младший брат Чарльз, служивший в Индийской армии и прибывший в Кабул повидаться со старшим, а также майор Уильям Броудфут, политический помощник Бернса. Сэр Джон Кэй впоследствии писал: «Становилось очевидным, что уговорами и мягкими мерами без применения силы ничего не добиться. Возбуждение толпы росло. Небольшая кучка недовольных превратилась в огромную озлобленную толпу. Перед ними было казначейство шаха, и сотни кабульцев, даже те, кто не лелеял личной злобы или политической враждебности, устремились к месту, где хранились сокровища, манившие своей доступностью». Несмотря на растущую ярость толпы, Бернс, уверенный, что очень скоро прибудет помощь, не давал сипаям команду открыть огонь.

Некоторые — наиболее смелые — мятежники ворвались во двор и сумели поджечь конюшню, а далее попытались проникнуть в дом. Тогда-то из толпы раздался выстрел. Майор Броудфут, стоявший с Бернсом и его братом на балконе, схватился за грудь и упал. Товарищи поспешно втащили офицера в дом и убедились, что майор мертв. Бернс вернулся на балкон и в последней попытке спасти ситуацию крикнул толпе, что раздаст крупную сумму денег, если люди немедля разойдутся. Но мятежники отлично понимали, что на сделки идти ни к чему, что английское золото уже очень скоро упадет им в руки. Поняв, что подмоги не дождаться, Бернс наконец-то приказал сипаям стрелять в толпу. Но, подобно всему, что доселе происходило, это решение было принято слишком поздно. Дом загорелся, а бушующая толпа растеклась по двору, не обращая внимания на пули. Бернс с братом осознали, что настал их последний час. Чарльз решил прорываться наружу сквозь толпу.

Мохан Лал, чье предупреждение Бернс проигнорировал, в ужасе наблюдал за происходящим с соседней крыши, но сделать что-либо был бессилен. «Лейтенант Чарльз Бернс, — писал он позднее, — вышел в сад и застрелил, наверное, шестерых, прежде чем его разорвали на куски». Смерть самого сэра Александра Бернса он не видел воочию, поскольку часть толпы как раз направилась к дому, на крыше которого он скрывался, и Лалу пришлось бежать. Слуги потом рассказывали, что Бернс, представ перед толпой, завязал глаза черной повязкой, чтобы не видеть, от кого последуют удары. Спустя несколько мгновений он погиб — как писал его друг, «растерзан разъяренной толпой». В отсутствие очевидцев, сегодня мы располагаем несколькими версиями смерти Бернса, не подтвержденных надежными показаниями. Согласно одной из них, предатель проник в дом и, присягнув на Коране, уговорил Бернса переодеться в афганскую одежду — мол, тогда он безопасно проведет его через толпу. Понимая, что терять нечего, Бернс согласился. Едва англичанин вышел из дома, тот же предатель выдал его мятежникам. «Это Александр Бернс!» — завопил негодяй во все горло. Некий мулла, не помнивший себя от гнева, нанес первый удар, и мгновением позже Бернс рухнул наземь, изрубленный длинными смертоносными клинками афганцев.

По другой версии, слуги Бернса предложили пронести его через толпу завернутым в кошму, словно бы тащат награбленное, как в ту ночь делали столь многие, но Бернс отказался. Так или иначе, в городе, который Бернс так любил, один из его старых друзей остался верен ему до конца. Согласно Кэю, когда толпа бросилась грабить казначейство, человек по имени Наиб Шериф подобрал изувеченные тела Бернса и его брата и захоронил обоих в саду наполовину сожженной резиденции. Майору Броудфуту, отмечал Кэй, повезло меньше — «его останки растащили городские псы».