Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 49)

Благополучно миновав древний караванный город Мерв, отряд вступил в пустыню; это был наиболее опасный участок пути, в дальнем конце которого лежала река Окс. Даже при свете дня с трудом удавалось найти след предыдущего каравана, ветер и песок заметали все отпечатки. Единственными подсказками служили кости животных и редкие верблюжьи черепа, который какой-то заботливый путник развешивал по колючим кустам. Тем не менее молодой проводник, казалось, был способен отыскать дорогу даже ночью в полной темноте. «Он показывал мне тропу, — писал Шекспир, — я сходил с лошади и очень старался что-то разглядеть, но так ничего и не увидел». Днем жара становилась нестерпимой, и путников неотступно преследовал страх не найти следующий источник воды. «Случись что-нибудь с проводником, — отмечал Шекспир, — или окажись он менее смышленым, гибель отряда была бы неизбежной».

Три дня спустя они миновали самый опасный участок пути и вскоре оказались на берегу реки Окс. Отсюда до Хивы оставалось около 100 миль, и в город они прибыли 12 июня. 700 миль удалось преодолеть меньше чем за месяц, на день или два быстрее Эббота. В Хиве Шекспир узнал о несчастье, постигшем его коллегу-офицера, когда тот отправился в долгий путь до Санкт-Петербурга. Преданный проводником, Эббот подвергся в пустыне нападению разбойников. Его самого ранили, отобрали все, что было, и взяли в плен, а его людей увезли на продажу. Однако каким-то чудом вышло так, что гонец, посланный Тоддом к Эбботу с деньгами и письмами, оказался в плену вместе с ним. Сообразив, что их захватили люди, номинально подвластные хивинскому хану, гонец не преминул предупредить разбойников о печальных последствиях, которые не замедлят произойти, когда известие об их предательстве достигнет столицы. Разбойники перепугались пуще прежнего, когда узнали, что Эббот везет письмо от хана русскому царю: ведь со стороны России тоже могло последовать возмездие. Англичанина с глубокими извинениями поспешно отпустили, как и его людей, вернув коня, мундир и прочее имущество.

После этого Эббот продолжил путь к Александровску, небольшому военному укреплению на Каспийском море, где он надеялся подлечить свои раны, прежде чем двинуться в Санкт-Петербург. Однако его опередили дикие слухи о том, что он движется к крепости во главе десятитысячной армии, и поначалу в крепость гостя не пустили. Впрочем, когда там поняли, кто он такой и что он ранен, ворота немедленно распахнулись, и Эббота дружелюбно приняли русский комендант со своей потрясающе красивой женой, которая позаботилась о путнике и тщательно обработала его раны. Когда Эббот достаточно окреп для того, чтобы продолжить путешествие, он выехал в Оренбург, а оттуда — в Санкт-Петербург. Но в далекой Хиве у Шекспира не было никакой возможности узнать обо всем этом, он не знал даже, жив ли Эббот вообще. Одно было совершенно ясно: Эббот очевидно потерпел неудачу при попытке убедить хана освободить хотя бы одного русского раба. Тут честолюбивый Шекспир усмотрел шанс для себя.

Вечером по прибытии в Хиву Шекспира пригласили на прием к хану. «Его величество принял меня крайне любезно», — записал он в своем отчете. Между ними с самого начала установились хорошие отношения. На Шекспира произвело крайне благоприятное впечатление отсутствие в хане склонности к самолюбованию и хвастовству. «При его дворе не было никакой помпезности или картинности, нигде никакой стражи, и я не видел никаких драгоценностей», — писал он. Высокий, статный, красивый лицом и телом офицер с обликом человека, привыкшего командовать, Шекспир, по всей видимости, произвел на хана немалое впечатление, особенно в сравнении с довольно застенчивым и молчаливым Эбботом. О том же говорят и результаты его пребывания в городе. Правда, Шекспир попросту не смог бы при всем желани выбрать более благоприятное время для посещения Хивы и переговоров с ханом о русских рабах. Известие о катастрофе, постигшей русских в снегах на севере, только-только достигло столицы, и хивинцы бурно радовались своей великой победе. Сам хан, надо признать, не разделял восторгов; его беспокоили следующие шаги русских. Он отнюдь не забыл предупреждение Эббота — дескать, если первая попытка русских проваливается, они возвращаются с несоизмеримо большими силами. Все это серьезно облегчало задачу Шекспира на переговорах.

В отчете о своей миссии Шекспир не приводил ни подробностей переговоров с ханом, ни тех доводов, к которым прибегал, чтобы добиться своего. Однако, как выяснилось позднее, он, в точности как Эббот, значительно превысил свои полномочия, использовав в качестве приманки договор между Хивой и Великобританией. Не в первый и не в последний раз участники Большой игры действовали якобы от имени своего правительства, чтобы завоевать преимущество над противниками. Как бы то ни было, Шекспир в попытках убедить хана стал ощущать, что тот все более склоняется к правильной мысли — лучшим способом спастись от ярости России станет освобождение всех рабов. 3 августа Шекспир с триумфом записал в своем дневнике: «Хан… передал мне всех русских невольников, и я должен доставить их в русский форт на восточном побережье Каспийского моря».

Он немедленно учредил «пункт приема» за пределами столицы, в саду, который для этой цели предоставил ему хан; туда доставляли рабов, и по мере того, как хивинские чиновники их приводили, Шекспир составлял списки. На следующий день он насчитал более 300 мужчин, 18 женщин и 11 детей. В среднем, как он выяснил, мужчины находились в рабстве около десяти лет, а женщины — до семнадцати. «За одним исключением, — отмечал он, — все были в добром здравии». Большинство мужчин попалось хивинцам во время рыбной ловли на Каспии, а вот женщин воровали в окрестностях Оренбурга. «Все они, похоже, не верили происходящему, наперебой меня благодарили, и в целом это была одна из самых приятных обязанностей, которую мне когда-либо доводилось выполнять», — записал Шекспир в тот вечер в дневнике. Но конца хлопотам еще не предвиделось. Несмотря на распоряжение хана передать англичанину всех русских рабов, ощущалось явное сопротивление со стороны тех, кто заплатил за своих невольников высокую цену. Здоровый раб мужского пола обходился хозяину в 20 фунтов стерлингов на английские деньги, если не дороже, а это равнялось стоимости четырех породистых верблюдов, по оценке Шекспира. В основном через тех, кто уже получил свободу, стали поступать сведения, что хозяева удерживают многих русских невольников.

К одному такому случаю, касавшемуся двух маленьких детей, внимание Шекспира привлекла только что освобожденная и охваченная горем мать. Выяснилось, что двое детей, 9-летняя девочка и ее младший брат, находятся в услужении у влиятельной придворной дамы, которая решительно настроена сохранить их при себе. После долгих переговоров она согласилась освободить мальчика, но настаивала на том, чтобы оставить девочку. Услышав об этом, несчастная мать прямо заявила Шекспиру, что предпочтет остаться в рабстве, но не уедет без своего ребенка. «Затем она стала насмехаться, — писал он, — над моим обещанием освободить ребенка». Этого он не стерпел, велел подать лошадь и поехал в ханский дворец. Там главный министр весь извелся от беспокойства, стараясь выведать причину неурочного визита без предупреждения, но Шекспир решил, что будет благоразумнее «оставить его на сей счет в неведении». Он остро ощущал, что требование освободить единственного ребенка может поставить под угрозу исход всей операции, а потому твердо потребовал позволения говорить с ханом лично, а не через посредников — мол, дело очень важное.

Когда его провели к хану, Шекспир попросил, чтобы девочке разрешили уехать вместе с матерью. Хан заверил, что у нее нет желания покидать прекрасный дворец, но Шекспир сказал, что она еще чересчур мала, чтобы понимать, что ей нужно. Какое-то время хан медлил, затем повернулся к главному министру и довольно раздраженно бросил: «Отдай ему ребенка». Вскоре девочку привели и передали Шекспиру. «Мне редко приходилось видеть более чудесного ребенка, — записал он в тот вечер в дневнике. — Очевидно, что она предназначалась для личного гарема хана». При виде Шекспира, одетого в местный наряд, девочка ошибочно приняла его за работорговца и принялась плакать и кричать. «Ни за что, — кричала она, — ни за что с ним не пойду». Но, по счастью, с Шекспиром был человек, которого девочка знала и которому доверяла, так что в конце концов она позволила уговорить себя и уселась к нему в седло. На следующее утро благодарная мать привела обоих детей к Шекспиру, чтобы его поблагодарить.

Завершение близилось, предстояло освободить еще около двух десятков русских, но Шекспиру вновь пришлось обратиться к хану на том основании, что распоряжение правителя не исполняется. Показав список с именами тех, кого, по его сведениям, продолжали удерживать, Шекспир сурово заявил: если он не сможет забрать с собой всех русских, то вынужден будет отказаться от этого дела. До тех пор пока хотя бы один из подданных русского царя будет оставаться в руках хивинцев, напомнил он, Россия будет иметь предлог для вторжения на территорию Хивы. «Его величество был поражен моими резкими словами, — писал Шекспир, — и отдал своему министру приказ таким тоном, что тот даже вздрогнул». Хан велел объявить, что всякий, о ком станет известно, что он задерживает русского раба, будет предан смерти. На следующий день привели дополнительно семнадцать русских, причем некоторые были в цепях. Оставалось всего четверо, а потом — и вовсе один. Староста селения, в котором держали невольника, пришел к Шекспиру и поклялся на Коране, что тот умер. Но отец невольника, сам бывший раб, настаивал, что его сын жив и удерживается против своей воли. В конце концов, после тщательного обыска в селении, русского нашли спрятанным в погребе под амбаром.