Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 51)
Утверждения Халфина в значительной степени опираются на сведения из тайника с выцветшими письмами и другими бумагами, якобы захваченными у туркмен в 1873 году и хранящимися сегодня в советском военном архиве (дело № 6996). Как считает Халфин, письма, написанные между 1831 и 1839 годами, вместе с другими бумагами принадлежат лейтенанту Шекспиру (хотя в них нигде нет его фамилии), а тот каким-то образом потерял их во время своего путешествия в Хиву. Однако, как отмечает британский ученый полковник Джеффри Уиллер, который первым опроверг голословные утверждения Халфина в 1958 году в журнале «Сентрал Эйшиан ревью»: «Трудно поверить, что кто-либо из ответственных лиц, выполнявших якобы секретную миссию в Центральной Азии, взял бы с собой собрание конфиденциальных писем, последнее из которых было написано за два года до этого».
Письма, которые не были подписаны и появлялись только в копиях, посвящены главным образом политике — или голым амбициям, как представляется Халфину, — Великобритании в Центральной Азии. Однако большую часть своих выводов относительно истинной цели поездок Эббота и Шекспира русский ученый делает из бумаг, найденных вместе с письмами. На некоторых из них стоят грифы «секретно» и «конфиденциально». Статья Халфина, опубликованная в советском журнале «История СССР» за 1958 год, не содержит факсимиле этих документов и потому, как отмечает Уиллер, не может быть проверена. Без доступа к оригиналам в советском военном архиве невозможно оценить точность выбранных Халфиным цитат и их истолкования. Если, независимо от его интерпретаций, бумаги и письма именно таковы, как он утверждает, тогда документы принадлежали скорее Эбботу, чем Шекспиру, и были у того отобраны во время нападения, когда по пути в Александровск его ограбили.
Как бы русские ни относились (и, по-видимому, относятся до сих пор) к Шекспиру, руководство последнего целиком одобрило его умелые методы «укрощения царя» за счет освобождения царских подданных. По возвращении в Лондон его ожидал восторженный прием, напоминавший тот, который восемь лет назад оказали Александру Бернсу. Не достигнув и тридцати лет, он был произведен в рыцари и отмечен ликующей королевой Викторией, которая, несмотря на свой юный возраст (21 год), уже проявляла признаки русофобии. Что касается более скромного Эббота, проложившего дорогу подвигу Шекспира, тот получил куда менее пышное признание, и награды нашли его гораздо позднее. Эббота тоже возвели в рыцарское достоинство и произвели в генералы, а также назвали в его честь гарнизонный город Абботабад (ныне в северном Пакистане).
Однако все это произойдет в далеком будущем. А пока Шекспир и Эббот стремились вернуться в Индию, так как за время их долгого отсутствия дела у англичан в Центральной Азии стали складываться довольно печально.
Глава 18. Ночь длинных ножей
Пусть британцы преуспели в освобождении из хивинской неволи царских подданных, зато они потерпели полную неудачу в попытках освободить соотечественника из плена эмира Бухарского. Все их усилия, не говоря уже о попытках русских, турок и правителей Хивы и Коканда, убедить эмира Насруллу отпустить полковника Чарльза Стоддарта оказались безрезультатными. К тому времени злосчастного офицера удерживали в плену почти два года, причем во многом условия его содержания зависели, казалось, от прихотей Насруллы, а также от оценки эмиром британских возможностей в Азии. Так, когда дошли вести о взятии Кабула британскими войсками, положение полковника Стоддарта внезапно улучшилось. До тех пор он томился на дне известной в Бухаре под названием «Черная дыра» глубокой двадцатифутовой ямы, которую делил с тремя местными преступниками и обилием личинок и прочих малоприятных существ, а веревка была единственным средством связи с внешним миром.
Теперь его поспешили извлечь из ямы и поместили под домашний арест в доме начальника бухарской полиции. Впрочем, на этом тяготы полковника отнюдь не закончились: эмир не выказывал ни малейшего желания позволить Стоддарту покинуть Бухару. Честно сказать, не вполне понятно, почему полковника вообще задержали, хотя несколько возможных объяснений имеется. В этих краях, где предательство было нормой, его неизбежно опережали слухи о том, что он не просто посланник, а британский шпион, направленный в Бухару, чтобы все разузнать и подготовить почву для захвата эмирата. Уже одного этого, по мнению эмира, было достаточно, чтобы не отпустить Стоддарта домой. Была и другая причина для недовольства Насруллы: будучи в Бухаре впервые, 17 декабря 1838 года, полковник допустил чрезвычайно досадную оплошность. К удивлению местных, он прибыл во дворец эмира с верительными грамотами в парадном мундире, хотя по принятым в Бухаре правилам ему полагалось проявить показное смирение.
К несчастью, Насрулла как раз возвращался во дворец — и увидел полковника со свитой на главной городской площади. Оставаясь в соответствии с английской военной традицией в седле, Стоддарт отдал честь владыке Бухары, а тот, согласно одному источнику, «долго смотрел на него неотрывно, а затем поехал прочь, не проронив ни слова». На первой аудиенции Стоддарт тоже допустил ряд мелких оплошностей, а в результате очутился в кишащей крысами темнице.
Некоторые соотечественники винили в случившемся самого Стоддарта, человека высокомерного и не склонного щадить чувства других, но это обстоятельство едва ли оправдывает поведение Насруллы. В отличие от Бернса, Поттинджера и Роулинсона, Стоддарт не успел изучить правила льстивого раболепия восточной дипломатии. Как выразился его собрат-офицер: «Стоддарт был простым солдатом, человеком недюжинной храбрости и прямоты. Для наступления или защиты крепости никого лучше было не найти. Но для дипломатической миссии он был менее приспособлен и оказался не готов к ее особенностям». Действительно, немалую часть ответственности за его судьбу должны были бы разделить те, кто выбрал полковника для столь деликатной миссии — прежде всего, сэр Джон Макнил из Тегерана, ветеран Большой игры, отменно разбиравшийся в строгом этикете Востока.
Стоддарт избавился от ужасов «Черной дыры» и наслаждался относительным уютом домашнего ареста, однако в остальном у него не было оснований радоваться жизни. Единственной надеждой на освобождение виделась ему британская спасательная экспедиция из Кабула; об этом можно судить по письмам, которые он ухитрялся тайно переправлять своему семейству в Англии. «Мое освобождение, — писал он, — вряд ли состоится, пока наши войска не приблизятся к Бухаре». Но шел месяц за месяцем, а никаких признаков спасательной операции не наблюдалось; должно быть, Стоддарт нередко впадал в отчаяние. Однажды мужество ему изменило — в ту пору, когда его держали в «Черной дыре». Местный палач спустился в яму по веревке и поведал, что ему приказали казнить полковника, если тот не примет ислам. Стоддарт согласился, спасая свою жизнь, но, когда его извлекли из ямы и передали на попечение начальника полиции, стал заявлять, что «вероотступничество» было вынужденным и состоялось под угрозой насилия.
Что касается эмира, тот не раз изъявлял намерение вступить в союз с англичанами против русских и даже вел переписку по этому поводу с Макнахтеном в Кабуле, тем самым опосредованно воодушевляя Стоддарта. Правда, стоило эмиру узнать о провале похода русских на Хиву, он сразу же утратил всякий интерес к сотрудничеству с Великобританией. Кроме того, он жаловался, что обещания британцев лишены «мутлиб» (содержательности) и не воплощаются в жизнь. Когда эмир уверился в том, что британцы не намерены отправлять в Бухару экспедицию для освобождения Стоддарта, положение пленника вновь ухудшилось. Дважды его бросали в тюрьму, пускай обошлось и без возвращения в яму. Несмотря на ухудшение здоровья полковника, из письма домой, переданного по случаю, явствует, что мужество Стоддарта не покидало. Он надеялся, что Насрулла наконец поймет: Великобритания — его лучшая защита против России, которая рано или поздно обратит внимание на Бухару. Оставаясь в городе, утверждал Стоддарт, он сумеет обеспечить начало переговоров и, быть может, убедит эмира освободить рабов — повторив достижение Шекспира в Хиве (новости об этом как раз дошли до Бухары).
Между тем чиновники в Лондоне и Калькутте старались понять, как освободить британского посланника из чудовищной хватки эмира. Исходно Макнахтен предполагал отправить в Бухару карательный отряд из Кабула, но генерал-губернатор лорд Окленд возражал против дальнейшего продвижения британских сил в глубь Центральной Азии. Кроме того, в Афганистане нарастала неприязнь к самим британцам и к их ставленнику Шудже, так что Макнахтену требовались все наличные воинские части, чтобы предотвратить ухудшение обстановки. Кабинет министров в Лондоне тоже не стремился к новым авантюрам в Азии, поскольку у империи хватало иных забот по всему миру. Помимо операции в Афганистане уже второй год велась первая из череды опиумных войн в Китае[85], а ближе к дому назревали серьезные неприятности с Францией и Соединенными Штатами Америки. Непростое положение, в котором оказался английский офицер сравнительно невысокого чина в отдаленном городе Центральной Азии, занимало низкое место в списке приоритетов Пальмерстона, пускай дипломатические усилия (увы, тщетные) по освобождению полковника продолжали предприниматься, при посредничестве Турции и других стран.