Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 48)

«Сколько пушек у России?» — спросил он Эббота. Англичанин ответил, что не знает точно, но их наверняка очень много. «У меня двадцать пушек, — гордо заявил хан. — А сколько пушек у королевы Англии?» Эббот объяснил, что у нее так много пушек, что точное их число неизвестно. «Моря бороздит множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра, — заявил он. — Наши крепости тоже полны пушек, и еще тысячи лежат на складах. В общем, у нас пушек больше, чем у любой другой страны на свете».

«Как часто может стрелять ваша артиллерия?» — спросил хан.

«Наша полевая артиллерия может выдать семь выстрелов в минуту».

«Русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту».

«Ваше величество ввели в заблуждение, — возразил Эббот. — Я сам служу в артиллерии и знаю, что такая скорострельность невозможна».

«Меня заверял персидский посол», — настаивал хан.

«Значит, он заблуждается. На свете нет более опытных и умелых артиллеристов, чем англичане, но при обычных условиях мы никогда не делаем больше четырех выстрелов в минуту. Мы не растрачиваем наши выстрелы понапрасну, а именно так может случиться, если орудие каждый раз не нацеливать заново. Мы считаем не произведенные выстрелы, а число снарядов, поразивших цель».

Все же хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, не мог вообразить ее жуткую разрушительную силу, особенно против глинобитных укреплений или атакующей кавалерии. Некоторые из его министров были уверены даже в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. Эббот заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами; если они потерпят неудачу в первой попытке освободить рабов, то просто вернутся с гораздо большими силами, и хивинцы, как бы храбро ни сражались, не смогут им противостоять. «В этом случае, — ответил главный министр хана, — мы погибнем в бою с неверными и попадем прямиком в рай». На миг Эббот растерялся от такого заявления, но потом спросил: «А как же ваши женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» Министры замолчали, устрашенные столь неприятной перспективой, а Эббот почувствовал, что ему удалось несколько преуспеть в своих попытках донести до хивинских чиновников нехитрую мысль: спасение сулит только освобождение рабов и согласие на посредничество англичан в переговорах с русскими. Однако это был всего-навсего первый шаг, бесконечные расспросы любопытного хана и его придворных не прекращались. Все это было хорошо знакомо британским офицерам, путешествовавшим по мусульманским странам. Упоминание о том, что правителем страны может быть женщина, неизменно вызывало изумление и веселье.

«А ваш король на самом деле женщина?» — спросили Эббота.

«Да, именно так».

«Она замужем?»

«Нет, она еще слишком молода».

«А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?»

«Ни в коем случае. Он не будет иметь власти».

«Сколько городов у вашей королевы?»

«Их слишком много, чтобы можно было сосчитать».

И так далее, без конца. Все ли королевские министры — женщины? Всегда ли англичане избирают в короли женщину? Правда ли, что у них есть подзорные трубы, с помощью которых можно смотреть сквозь крепостные стены? В Англии зимой так же холодно, как в Хиве? Едят ли в Англии свинину? Правда ли, что они захватили Балх? Правда ли, что Россия гораздо больше Англии? Услышав этот вопрос, Эббот понял, что на карту поставлено слишком многое, и счел необходимым уточнить: «Вот вопрос, который стал предметом спора между английской и русской миссией в Тегеране; после тщательного рассмотрения решение вынесли в пользу Англии. У королевы Виктории больше территории, в пять раз больше подданных и в несколько раз больше государственных доходов, чем у России». А кроме суши она владеет и морями. Взгляд на карту подскажет, добавил он, что моря занимают втрое больше места, чем суша; «Там, где катит волны океан, у нашей королевы нет соперников».

К тому времени хивинцы уже знали, что стужа остановила в степи войска генерала Перовского, но пока не ведали, что русские изнуряют себя в попытках вернуться обратно в Оренбург. В Хиве полагали, что, как только погода начнет улучшаться, русские снова двинутся вперед. После многих дней отговорок и обсуждений Эббота вновь пригласили к хану и сообщили, что принято решение воспользоваться его услугами. В сопровождении небольшого числа русских рабов — в знак доброй воли хивинцев — его отправят не в штаб-квартиру генерала Перовского, а в Санкт-Петербург, где от имени хана ему предстоит вести переговоры о возвращении остальных рабов. Те будут освобождены, если царь согласится забыть о военных походах против Хивы и вернет хивинских заложников, которых держат в Оренбурге. Эбботу вручат ханское послание с этими условиями, и письмо надлежит доставить лично царю Николаю.

Выполнение подобной миссии выходило далеко за пределы инструкций, полученных Эбботом от майора Тодда. Согласно плану, ему следовало лишь попытаться убедить хана освободить русских рабов и тем самым предотвратить переход Хивы в руки русских. Как стало известно впоследствии, Эббот превысил свои полномочия, обсуждая с ханом возможность заключения договора между Хивой и Великобританией. Справедливости ради нужно признать, что у него не было никакой возможности получить дополнительные наставления или советы от своего руководства. Помимо отделявшего его от них огромного расстояния все его доклады Тодду, как выяснилось, перехватывал и читал подозрительный хан. В итоге Эббот решил рискнуть навлечь на себя недовольство чиновников: если он, как Элдред Поттинджер в Герате, добьется успеха и сможет надолго устранить угрозу Хиве, то наказывать его будет не за что. Более того, путешествие из Хивы в Санкт-Петербург, через самое сердце полей Большой игры, представлялось редкостным приключением.

Эббот считал, что сумел развеять подозрения хана относительно своего положения, однако хан все равно не спешил ему доверять. Чтобы застраховаться от предательства, он побеспокоился о том, чтобы взамен уезжающего Эббота получить нового заложника. Якобы совершенно бескорыстно хан предложил план по спасению полковника Стоддарта из темницы эмира Бухары, с которым в настоящее время у Хивы имелись некоторые разногласия. Мол, есть сведения, что Стоддарту каждый день разрешают выходить из камеры на прогулку. План заключался в том, чтобы послать небольшой отряд всадников и выкрасть Стоддарта из-под носа охранников. Эббот, отдадим ему должное, усомнился в истинности побудительных мотивов хана — и в точности полученных тем сведений. Да, он многое отдал бы за то, чтобы увидеть соотечественника на свободе, однако решительно отверг предложенный план — на том основании, что, узнай эмир о таком замысле, Стоддарта немедленно предадут смерти. Идею отбросили, но хан и его министры, все еще опасаясь остаться в дураках, в последнюю минуту решили не отправлять с Эбботом никаких рабов. Так что 7 марта 1840 года Эббот в сопровождении небольшого отряда хивинцев двинулся через пустыню к форту Александровск, ближайшему русскому посту в 500 милях от Хивы, на берегу Каспийского моря. Оттуда он надеялся добраться до двора царя в Санкт-Петербурге.

Между тем майор Тодд, не имевший от Эббота никаких известий с момента прибытия капитана в Хиву и опасавшийся, что его офицер мог погибнуть, решил отправить нового агента. Тому предстояло выяснить, что, собственно, случилось, и — поскольку Эбботт, похоже, потерпел неудачу — попытаться опять-таки уговорить хана освободить русских рабов. Выбор на сей раз пал на 28-летнего лейтенанта Ричмонда Шекспира, способного и честолюбивого политического карьериста, двоюродного брата писателя Теккерея. В отличие от религиозно настроенных Конолли и Эббота, Шекспир совершенно не заботился о распространении в Центральной Азии ценностей христианской цивилизации, зато искренне стремился выдворить оттуда Россию — и продолжить успешную карьеру. «Шансы отличиться настолько велики, а опасности столь незначительны, — писал он сестре, — что мое солдатское сердце ликует при мысли об ослепительных возможностях».

Переодевшись в местную одежду, Шекспир 15 мая выехал в Хиву в сопровождении одиннадцати тщательно отобранных гератцев, в том числе семерых вооруженных всадников. Через четыре дня после отъезда из Герата они встретили на дороге всадника с севера, и тот поведал головокружительную историю. Эббот, по словам этого человека, добрался до Санкт-Петербурга, добился полного успеха в переговорах об отводе русских войск и даже убедил царя уничтожить все русские укрепления на восточном побережье Каспийского моря. Окажись все это правдой, дальнейшее движение отряда Шекспира утрачивало смысл, но лейтенант не спешил верить; к тому же он в любом случае не имел намерения отказываться от такого приключения. «Я ему не поверил, — записал он в своем дневнике. — Так или иначе, до Хивы я доберусь». В окрестностях же продолжали бесчинствовать работорговцы, и в тот же день отряду встретился туркестанский караван, направлявшийся на север с новыми жертвами для хивинского рынка. «Всего их было десять человек, — писал Шекспир, — две женщины, а остальные — мальчики, почти дети». Хорошо вооруженный отряд англичанина превосходил туркменов числом, но лейтенант не захотел вмешиваться. «Такой поступок, — объяснял он впоследствии, — разрушил бы всякие надежды на успех моей миссии и на истребление этого в высшей степени омерзительного занятия». Более того, добавлял он, «освободи я бедных детей, то в скором времени их схватили бы снова». Он ограничился тем, что прочел изумленным работорговцам лекцию об отвратительности их поведения, а его люди осыпали их бранью и оскорблениями.