Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 28)

Конолли остался сиротой в 12 лет, когда за несколько дней скончались его родители. Из шестерых братьев трое, включая его самого, трагически погибли на службе Ост-Индской компании. Окончив школу в Регби, он по морю добрался до Индии, где в 16 лет поступил в полк корнетом. Его часто описывали как человека застенчивого и чрезмерно чувствительного, дальнейшая военная карьера показала, что он был наделен исключительной стойкостью и решительностью, не говоря уже о храбрости. На портретах он выглядит крепко сложенным мужчиной устрашающего вида. Вдобавок Конолли обладал качеством, которое во многом способствовало его карьере. Подобно многим другим офицерам того времени, он был глубоко религиозным человеком, а в ходе долгого морского путешествия в Индию много общался со знаменитым автором церковных гимнов и вновь назначенным епископом Калькутты Реджинальдом Хебером; это обстоятельство изрядно укрепило его в вере.

Как и большинство его сверстников, Конолли верил в цивилизующую миссию христианства и в обязанность приверженцев этой религии нести спасение другим людям — тем, кому не повезло остаться без крещения. Основанное на христианских принципах британское правление представлялось ему высшим благом, ниспосланным варварским народам. Даже правление русских — при условии, что те не станут приближаться к индийским границам, — виделось более предпочтительным, нежели власть мусульманских деспотов. Русские, по крайней мере, тоже были христианами. Посему Конолли поддерживал стремление Санкт-Петербурга освободить своих христианских подданных и людей других вероисповеданий от рабства в ханствах Центральной Азии. Именно такие убеждения вместе с жаждой приключений заставили его рисковать жизнью среди языческих — по мнению лейтенанта — племен в глубине страны.

Возвращаясь по суше в Индию после отпуска, Конолли осенью 1829 года выехал из Москвы на Кавказ. Великобритания и Россия по-прежнему считались союзниками, так что, пусть отношения между странами становились все более напряженными, в Тифлисе лейтенанта тепло приняли русские офицеры; ему даже выделили казаков для сопровождения через наиболее опасные участки пути до персидской границы. «Русские, — объяснял Конолли в дневнике, — не вполне могли пока свободно передвигаться по Кавказу, им приходилось проявлять бдительность и постоянно ожидать нападения со стороны черкесских сыновей тумана[61], пламенно их ненавидевших». Правда, он сильно недооценил черкесов, предсказывая, что русские без особых затруднений подчинят себе «этих жестоких горцев», особенно теперь, когда с Кавказа выдворили их турецких союзников. Ни он, ни принимавшие его в Тифлисе русские не предвидели ту жестокую священную войну[62], от которой предстояло вскоре содрогнуться горному уголку царских владений.

Двигаясь на юг, Конолли наметанным взором подмечал порядки и устои русской армии, оценивал офицеров и солдат, их вооружение, выучку и моральную стойкость. Действительно, думалось ему, эти войска при необходимости способны дойти до Индии. К тому времени, когда он пересек Россию и добрался до северной Персии, у него уже сложилось совершенно конкретное впечатление. Изумляли стоицизм и закалка русских солдат, которые могли зимой спать на снегу без всяких палаток и легко преодолевали любые препятствия. Сам кавалерийский офицер, Конолли был поражен ловкостью драгун одного русского полка: те захватили вражескую крепость, подскакав столь стремительно, что в крепости попросту не успели закрыть ворота.

Под защитой русских Конолли не было нужды скрывать свою личность или прибегать к какой-то маскировке. Но вот дальнейшее движение требовало иного поведения, ибо до сих пор никакой британский офицер на подобное не отваживался. Он намеревался добраться до Хивы через громадную пустыню Каракум и выяснить, наряду с прочим, чем занимаются там русские. Теперь, когда его больше не сопровождали казаки и когда он проник в одну из опаснейших местностей планеты, маскировка становилась предельно насущной. Этому вопросу Конолли уделял очень большое внимание. Европеец может сколь угодно бегло изъясняться на местных наречиях, писал он позднее, однако среди азиатов белому человеку все же затруднительно избежать разоблачения. «Выговор, манера сидеть, ходить или скакать верхом… сильно отличаются от привычек азиатов». Чем больше европеец старается им подражать, тем сильнее привлекает к себе нежелательное внимание. Кроме того, разоблачение означало почти верную смерть, так как переодетого англичанина (как и русского) под чужой личиной, в тех краях сразу принимали за лазутчика, который разведывает путь для будущего наступления.

Конолли полагал, что для англичанина наилучшей маскировкой будет не выдавать себя за местного жителя, а представиться врачом, предпочтительно французом или итальянцем. «Такие порою там встречались, — писал он, — и не вызывали у местных недоверия». Врача, пусть даже иноверца, местные жители, изнуренные множеством болезней, неизменно встречали благожелательно. «Лишь немногие, — добавлял Конолли, — станут вас расспрашивать». Чем не веская причина для маскировки такого рода, избавлявшей от пристального внимания и надоедливых расспросов о поводах к скитаниям в этих загадочных местах? К тому же среди местных достаточно было начатков медицинских познаний, чтобы приобрести славу хакима, или врача. Самому Конолли выпало исцелить нескольких пациентов. «Простейшие лекарства, — писал он, — позволяли излечить большую часть недугов, а тому, кому врачебное искусство не помогало, всегда можно было сказать, что такова его нуссеб, судьба, и ничего тут не поделаешь».

Впрочем, если кому-то все же захочется путешествовать под видом местного жителя, Конолли советовал выдавать себя за бедняка. Как он убедился на собственном опыте, в беззаконных землях всегда присутствует угроза ограбления и вымогательства. Не имея ни лекарств, ни медицинских инструментов, чтобы притвориться врачом, он решил попробовать добраться до Хивы под видом купца, торгующего шелком, платками, мехами, перцем и другими товарами, и нанял проводника, слуг и верблюдов. Ему предстояло пройти 500 миль по пустыне на северо-восток от города Астрабад у южной оконечности Каспийского моря. Когда он отбывал, согласовав встречу по дороге с большим караваном, направляющимся в Хиву, его персидский приятель заметил: «Мне не нравятся те собаки, среди которых вы находитесь». Однако Конолли не принял предупреждений всерьез, предполагая, видимо, что сумеет справиться с предательством местных жителей.

Сначала, пока спешили нагнать основной караван, что обеспечило бы должную защиту при пересечении пустыни Каракум, все шло относительно неплохо. Было известно, что караваны и группы паломников исправно подвергаются набегам туркменских работорговцев. «Обыкновенно туркмены нападают на паломников в рассветных сумерках», — писал Конолли, то есть когда путники, еще полусонные после долгого ночного перехода, останавливались для совершения молитвы. Пожилых и тех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте, а крепких и красивых брали в плен, чтобы продать на работорговых рынках разных ханств. Конолли прекрасно осознавал, какому риску себя подвергает, но Хива манила, и этот факт перевешивал все остальное.

Он и его отряд несколько дней шли без остановки и успели увериться в том, что нагоняют направлявшийся в Хиву большой караван, когда неожиданно грянула беда. Рано утром, когда стали разбивать лагерь, появились четыре всадника — столь отталкивающего облика, что Конолли немедленно потянулся за спрятанным оружием. Не обратив на него внимания, предводитель всадников обратился к местному жителю, которого англичанин нанял в качестве проводника. Он говорил, отмечал Конолли, «негромко и сурово», время от времени поглядывая на европейца «недружелюбно». Наконец он заговорил с самим Конолли (по-персидски) и поведал, что их послали защитить его от тех, кто собирается убить англичанина. Конолли понимал, что ему беззастенчиво лгут, но об истинных намерениях туркестанцев оставалось лишь догадываться. Было ясно, что в открытой схватке с этой четверкой у него слишком мало шансов, что его, по сути, взяли в плен, и надежда на встречу с большим караваном превратилась в несбыточную мечту.

Вскоре выяснилось, что этих четверых вождь соседнего племени послал задержать европейца, когда поползли слухи: мол, это русский агент на службе персидского шаха, прибывший разведать туркменские земли перед их захватом. Еще поговаривали, что он везет с собой немало золота для подкупа вождей отколовшихся племен. Конолли заверил захвативших его людей, что это глупость; дескать, он — купец из Индии, направляется в Хиву торговать, и никакого золота у него нет. Тщательно обыскав его вещи и не обнаружив ничего, кроме бронзовой астролябии (которую приняли за золотую), туркмены, похоже, растерялись и повели путников дальше — неведомо куда и с непонятной целью.

Конолли было предположил, что они ждут новых указаний от вождя, однако позднее выяснилось, что туркмены попросту не могли договориться между собой по поводу его участи. Выбор был простым — либо ограбить его и убить, либо продать в рабство. Побаиваясь богатых и влиятельных друзей чужака по ту сторону границы, в Персии, туземцы медлили и все не могли принять решение. Чтобы проверить возможную реакцию персов, они распустили слух, что Конолли погиб: если кары не последует, тогда его можно благополучно ограбить. К счастью для Конолли, известие о его пленении уже дошло до друзей, и те отправили своих людей на розыски. В конце концов, лишившись большей части имущества и почти всех денег, расстроенный тем, что не удалось добраться до Хивы, он вернулся в Астрабад — не в восторге от приключения, но благодарный судьбе за то, что остался в живых.