Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 15)

Тесное знакомство Уилсона с русским монархом (недаром тот пожаловал ему дворянский титул), а также с царской армией на поле боя обеспечило сочинению генерала непререкаемый авторитет. Пусть большая часть памфлета могла привести в ярость тех, кто был сторонником более тесного сотрудничества России и Великобритании, репутация военачальника-паникера и сенсационные утверждения гарантировали Уилсону широкое внимание прессы и коллег по парламенту. Некоторые редакционные статьи в газетах и обозрениях приветствовали его предупреждение как крайне своевременное, тогда как другие осуждали Уилсона за клевету на дружественную державу и за якобы беспочвенную панику. В обширном критическом разборе памфлета, содержавшем не менее сорока страниц, журнал «Куотерли ревью», занимавший тогда прорусскую позицию, писал: «Давайте не будем из-за простого предположения, будто однажды опасность может сделаться неоспоримой, разрушать наши связи со старым союзником, от величия которого мы сейчас получаем и, по всей видимости, будем и впредь получать неизменную выгоду». Вместо этого в выражениях, словно взятых из современной передовицы об англо-русских отношениях, предлагалось ограничить любое соперничество до «вполне управляемого предела».

Уилсон не испытывал недостатка в поддержке со стороны интеллектуалов и либералов, ненавидевших Александра из-за авторитарности его правления, а также со стороны разделявших аналогичные взгляды газет и журналов, но все-таки большинство читателей его осуждало. Тем не менее памфлет, большая часть которого опиралась на ложные посылки, всколыхнул споры относительно последующих шагов России, и эти дискуссии растянулись на столетия — в прессе и в парламенте, с трибун и в пропаганде. Первые семена русофобии были посеяны. Страх и подозрительность по отношению к новой и малознакомой великой державе с ее обширными ресурсами и неограниченными людскими резервами твердо и решительно внедрились в умы англичан. Русский призрак явился, чтобы остаться надолго.

Уилсон был далеко не единственным, кто опасался, что русские смогут использовать свои кавказские владения в качестве трамплина для продвижения к Константинополю или даже к Тегерану. Турки и персы давно испытывали схожие опасения, и летом 1811 года, незадолго до вторжения Наполеона в Россию, они договорились временно забыть о старых распрях и вместе начать борьбу против неверных с севера. Обстановка выглядела для них вполне многообещающей: Александр начал выводить войска с Кавказа домой, а оставшиеся в горах русские подразделения несли тяжелые потери. В одном из боев персы заставили сдаться целый полк вместе со знаменем — неслыханное унижение для русских[38]. «Можно вообразить, сколь велики были радость и веселье при персидском дворе, — писал один наблюдатель. — Русские перестали слыть непобедимыми». По крайней мере, так видел ситуацию шах, которому уже мнились грядущие победы и возвращение потерянных владений.

Однако все подобные надежды быстро разбились вдребезги. Втянутый в борьбу не на жизнь, а на смерть с Наполеоном, находившийся в отчаянном положении Александр сумел заключить сепаратное соглашение с турецким султаном, предполагаемым союзником шаха. В обмен на прекращение боевых действий русские согласились вернуть туркам фактически все отнятые у них за несколько последних лет территории. Такое решение стало болезненным для Александра, зато оно давало изрядно истощенным войскам на Кавказе столь необходимую передышку и позволяло сосредоточить все силы на противостоянии с персами. Русские до сих пор болезненно переживали позорное поражение от войск шаха, которые не преминули воспользоваться присутствием на фронте генерала Малкольма с группой английских офицеров, и горели желанием отомстить. Подходящий случай не заставил себя ждать.

Безлунной ночью 1812 года небольшой русский отряд под командованием молодого 29-летнего генерала Котляревского тайно пересек реку Арас (Аракс — со времен Александра Великого, ныне граница между Ираном и Советским Союзом). На дальнем берегу стоял лагерем куда более многочисленный отряд ничего не подозревающих персов под командованием отважного сына и наследника шаха Аббаса Мирзы. Аббас благодушно упивался недавними успехами в боях с ослабевшими русскими и охотно внимал донесениям, явно подброшенным самими русскими, что они очень боятся персов. Наследник был настолько самоуверен, что проигнорировал предупреждение двух британских советников, предлагавших выставить пикеты для наблюдения за рекой, и даже велел отозвать тех дозорных, которые там уже располагались. Его советниками были капитан Кристи — бывший соратник Поттинджера по скитаниям в Белуджистане, помогавший персам в качестве пехотного эксперта, и лейтенант Генри Линдсей, офицер-артиллерист могучего сложения, ростом почти семь футов (местные сравнивали его с их собственным легендарным героем, великим Ростемом[39]).

Когда Россия и Великобритания сделались союзниками в борьбе с Наполеоном, члены миссии Малкольма получили приказ в случае возникновения военных действий немедленно покидать воинские соединения, за которыми они были закреплены, чтобы избежать любого риска политических недоразумений. Но русские ударили столь внезапно, что Кристи с Линдсеем, не желая, чтобы персы подумали, будто они бежали с поля боя, решили пренебречь этим приказом и сражаться рядом со своими подопечными, к которым успели привязаться. Они отчаянно пытались собрать наличные силы и целый день умудрялись отражать яростные атаки русских, даже несколько отбросив тех назад. Однако ночью войска Котляревского атаковали в темноте, заставив персов в панике стрелять друг в друга. Аббас Мирза, уверенный, что все потеряно, приказал отступать. Когда Кристи не подчинился приказу, Аббас прискакал на передовую сам, схватил знамя и велел своим людям покинуть позиции. В последовавшем хаосе Кристи получил русскую пулю в шею.

Согласно донесению другого члена миссии Малкольма, лейтенанта Уильяма Монтейта, привязанность подчиненных к Кристи была такой сильной, что «больше половины батальона, который он воспитал и обучил», полегло или было ранено при попытках вытащить капитана с поля боя и доставить в безопасное место. Однако их усилия оказались напрасными. На следующий день русский патруль нашел смертельно раненного английского офицера. «Он решил не сдаваться живым», — сообщал Монтейт. Доведись Кристи предстать перед военным трибуналом, то он сказал бы, что нарушил приказ, «чтобы сражаться, а не бежать с поля боя». Человек огромной силы, Кристи буквально разрубил пополам несчастного русского офицера, который пытался его поднять.

Котляревскому отправили срочное донесение о том, что на поле боя найден тяжело раненный британский офицер, который отказывается сдаваться. Немедленно последовал приказ: невзирая на возможную опасность, разоружить его и доставить в безопасное место. «Кристи оказал самое отчаянное сопротивление, — писал Монтейт, — и рассказывали, что он убил шестерых, пока его самого не застрелил казак». Позднее его тело обнаружил врач английской миссии, который похоронил капитана на месте гибели. «Так погиб самый смелый офицер и самый дружелюбный человек, который когда-либо жил на свете», — подытоживал Монтейт (русским и не удалось за время краткой встречи познать его дружелюбие). Самодовольство и самоуверенность Аббаса Мирзы, позволившие противнику захватить его войска врасплох стоили персам, по некоторым сведениям, 10 000 жизней, тогда как русские потеряли всего 124 солдата и трех офицеров. Помимо фактического уничтожения персидской армии Котляревский захватил дюжину из четырнадцати бесценных ружей Линдсея, по утверждению русских, снабженных именной гравировкой: «Шаху шахов от царя царей». За раннее поражение русских отомстили сполна.

Победоносный Котляревский двинулся через снега на восток, к Каспийскому морю, где всего в 300 милях от Тегерана высилась крупная персидская крепость Ленкорань, совсем недавно перестроенная британскими инженерами в соответствии с требованиями современной войны. Уверенные в ее неприступности персы отвергли требование Котляревского сдаться и отбили первый штурм, пусть и с серьезными потерями. Но в конце концов, после пяти дней ожесточенных сражений, русские во главе с самим Котляревским прорвали все линии обороны. Отказавшиеся от почетной капитуляции персы были поголовно перебиты. Котляревский же потерял почти две трети своих солдат и сам был найден среди горы трупов русских и персов в проломе, который устроили его саперы в крепостной стене: он получил несколько ударов по голове и лежал почти без сознания. Позднее, уже с госпитальной койки, он писал Александру: «Чрезвычайное озлобление войск, вызванное упорным сопротивлением неприятеля, привело к тому, что солдаты взяли на штыки все 4000 персов, бежать не удалось ни единому офицеру или солдату».

Сам генерал Котляревский был ранен настолько тяжело, что больше никогда не участвовал в боях. Он вынужден был с сожалением отказаться от предложения Александра принять командование войсками на Кавказе, хотя это было высочайшей наградой, о которой только мог мечтать солдат. Но за победу, стоившую ему так дорого, он получил от царя высшую милость, которую тот мог даровать, — желанный орден Святого Георгия, приблизительно равноценный по статусу кресту Виктории[40]. Причем Котляревский удостоился этой награды повторно — беспрецедентный случай в столь молодом возрасте. Много лет спустя, почувствовав близость смерти, он собрал всю семью и отпер маленькую шкатулку, единственный ключ от которой всегда носил при себе. «Вот, — сказал он с чувством, — что было причиной, почему я не мог принять назначение государя и служить до гроба престолу и отечеству… Пусть они останутся вам на память о моих страданиях»[41]. Открыв шкатулку, он достал из нее один за другим не менее сорока осколков костей, которые русские армейские хирурги много лет назад извлекли из его разбитого черепа.