Ханна Сэнс – Собери меня из осколков (страница 10)

– Понятно, – и она снова чирканула что-то в блокноте.

– Что вы там пишите? – не выдержал я. – Нет, правда.

– Делаю пометки: о чем мы с тобой говорим, какая твоя реакция, то, над чем еще нужно поработать.

– Планируете меня починить, как Додж?

Мы встретились взглядами, и она смело держала удар.

– Типа того. Интересная аналогия, – ручка застучала по блокноту.

– Как будто изучаете меня под микроскопом, и мне это не нравится, – честно признался я и почувствовал, что злюсь. – Хотел бы я почитать ваши заметки обо мне, но уверен, что они мне не понравятся.

– Точно! – вдруг рассмеялась Татьяна, а я неуверенно заерзал на кресле, потому что такая реакция очень не в ее стиле.

– Ну скорее, ты ничего не разберешь, – продолжала она отшучиваться, – и в этом преимущество для меня.

– Надеюсь, ваши записи никогда не всплывут наружу. Скажем, лет через пятнадцать при приеме куда-то на работу, я бы не хотел увидеть ваш комментарий у работодателя.

– Это конфиденциально. Тем более, я не психиатр, – она пригладила волосы. – То есть ты не уверен, что будешь заниматься делом отца?

Взрослые такие странные. А психологи – тем более. Как я могу мыслить горизонтами десяти, двадцати лет, если я не знаю, что будет завтра? Как я могу что-то планировать в нынешней ситуации?

– Все может измениться. Жизнь непредсказуема.

– В этом ты прав, Максим.

– Знаете, что? А, может, вы тоже будете звать меня «Фокс»? Роксана переучила маму. «Максом» или, уж тем более, «Максимом» меня никто больше не зовет. Не хочу запутаться, – саркастично предложил я.

Она прищурила глаза, внимательно вглядываясь, пытаясь понять, серьезен я или нет. Мне нравится, когда люди изучают меня, потому что они тогда полностью вовлечены в процесс беседы, весь фокус внимания на мне и моих словах. А еще они думают. Много. А это для всех хорошо.

– Как скажешь, Фокс.

И вдруг я почувствовал удовлетворение. Прозвище, которое дала мне Роксана, прижилось, я с ним не просто смирился, я с ним уже сросся. Но не попытка ли это начать совершенно новую жизнь? Даже если так, не вижу ничего плохого.

– А твои друзья? Они тоже зовут тебя «Фокс» теперь?

Смех пробрал меня до костей. Друзья? Так не зовут тех, кто отворачивается от тебя в сложное время. У меня были друзья – я думал, что были, – но никто из них не захотел хотя бы на время остановить свои веселые посиделки с пивом и девочками по вечерам. Люди почти всегда выбирают веселиться, потому что на сострадание и поддержку не просто требуется ресурс, но и эмпатия с мозгами.

– А девушка? – Татьяна замерла, и вопрос эхом зазвенел в комнате.

Меня словно током ударило.

– Откуда вы знаете? – процедил я и еле сдержался, чтобы не встать и не выйти из этой двери раз и навсегда, только сжал руки, вгрызаясь в подлокотники кресла.

Мой вопрос был риторическим. Мама.

– Что еще она вам рассказала? – теперь допрос устраивал уже я.

– Немногое. Но это было еще год назад… Фокс, – Татьяна явно думала, что между нами все улажено, но мой взрыв заставил ее усомниться в этом.

– Моя девушка, я даже имени ее называть не хочу, а если оно у вас там есть, – я кивнул на блокнот, – зачеркните. Она решила, что, пока я страдаю и не могу доставлять ей желаемое удовольствие, пока со мной не так легко, как раньше, она может повеселиться с одним из моих «друзей», – я показал пальцами кавычки. – Ну или с несколькими, я там уже не сильно разбирался. Так что девушки больше нет.

Никогда не забуду, как кто-то из парней отправил в наш чат фото ее белья, спрашивая, не знают ли остальные, чьи это трусы. Но я уже знал, потому что не раз их видел сам. И не только видел… Один быстро написал «Наташины», но спустя пару минут удалил сообщение. Видимо, кто-то все же проявил «эмпатию» и разъяснил ему. После этого момента я молча вышел из чата, а попытки Наташи поговорить пресекал на корню.

– Мне жаль. В такие моменты лучше всего видно, кто действительно ценит и любит тебя. Кто всегда будет рядом.

Сказать по правде, по прошествии этого года, я даже был рад, что у меня не было девушки, потому как не было ни лишнего времени, ни денег на то, чтобы водить ее куда-то.

Но Татьяна была настроена иначе:

– Знаешь, мне кажется, новые знакомства тебе сейчас очень нужны.

Она достала сумку и принялась там копаться. Вытащила оттуда какую-то визитку и протянула мне.

– Вот. Сходи.

Я повертел визитку в руках, и потом цокнул:

– Считаете, мне есть когда сидеть в кругу таких же жалких, как я, и горевать не только о том, что случилось с моей семьей, но и с другими?

– Я обязана тебе предложить, Максим… Фокс.

Я шумно выдохнул и положил визитку на журнальный столик между нами.

– Нет, я не пойду.

– Как скажешь, – она откинулась на спинку дивана и теперь смотрела на меня поверх очков. – Может, тогда просто выберешься куда-то? Бар, прогулка, кино?

– Переживаете за мою личную жизнь, Татьяна? – съязвил я, надоедал мне уже этот разговор. – Это точно входит в обязательные темы для обсуждения?

– Немного переживаю, но, конечно, тебе самому решать, когда ты будешь готов познакомиться с кем-то.

– Именно, – поставил я точку.

Какое-то время мы поговорили о ничего не значащей ерунде, хотя, может, это только мне кажется, потому что Татьяна постоянно делала какие-то пометки в блокноте. Спросила, с каким цветом я ассоциируют себя, Роксану и маму. Если вы тоже делаете какие-то пометки, то и с вами поделюсь. Я – черный мертвый пепел, мама – вяло текущая река с синеватым оттенком, а Рокси – красная песчаная буря. Записали?

После того, как мне перестали нравится ее вопросы, я закрыл глаза и погрузился в свои мысли. Возможно, я даже задремал.

…

– Неееееееет, – слышу я свой голос или свои мысли. – Нет, нет, нет!

Голова раскалывается, перед глазами миллион желтых звездочек кружатся, а нос прошибает запахом дыма.

– Боже, боже, боже, – шепчу я и пытаюсь подняться, но ноги не слушаются.

Спустя вечность я отстегиваю ремень и тянусь в сторону Роксаны. Она без сознания. Господи, я надеюсь, она просто без сознания. Руки у нее частично в крови, лицо в каких-то осколках, наверное, разбитого лобового.

Слышу шум сирены и какие-то голоса.

– Пап, пап, ты как? – еле различаю свой голос в какофонии звуков.

Мне не видно его, он передо мной, но тоже, похоже, без сознания.

Перевожу взгляд на ноги Роксаны и, когда удается сфокусироваться, понимаю, что не понимаю ничего. Ног нет. Они впечатаны в бардачок Доджа.

Тело ломит, касаюсь виска, перед глазами красное пятно. В нос резко ударяет запах крови.

– Пап, очнись, Рокси нужна помощь! Слышишь?

Но он не слышал.

…

Я открыл глаза ровно в тот момент, когда упала последняя песчинка в песочных часах в кабинете Татьяны, которые отсчитывали время сеанса.

Какая-то девушка сидела в холле и читала журнал. Кто вообще читает журналы перед приемом у психолога? В голове у меня свой нескончаемый журнал, который пишется в реальном времени. Мне бросилась в глаза ее оранжевая сумочка и такие же оранжевые перчатки, лежащие рядом. Я совсем ничего не понимаю в моде.

Сегодня вечер у меня был свободен, клиентов не намечалось, так что я мог сделать вид, что на учебе, пока Рокси меня не уличила. Да, я сказал Татьяне, что я не вру сестре. Но все же понимают, что есть лазейка? Я просто недоговариваю. Если она вдруг спросит, мне придется ответить честно, ну а пока придерживаюсь своего плана. Итак, можно было бы прогуляться, не помню, когда я делал это в последний раз. Я вышел на улицу и застегнул доверху куртку, надел дурацкую шапку с помпоном, которую вручила мне сестра два года назад на новый год и которую я никак не мог сменить на что-то более вразумительное.

– Постойте, вы забыли это, – окликнул меня женский голос, и я обернулся.

Та самая девушка с оранжевыми перчатками стояла в дверях здания и протягивала мне визитку.

– Спасибо, но я ее не забыл. Я ее не взял, – честно ответил я, оглядывая незнакомку.

Она и так была высокой, а длинное коричневое пальто и сапоги на каблуках еще сильнее добавляли ей роста. Рыжие волнистые волосы струились по плечам до талии, взгляд ее был открытым, а лицо усыпано веснушками. Зеленые глаза внимательно осматривали меня. Рука в оранжевой перчатке все еще протягивала мне визитку.