Ханна Ким – Кассиопея (страница 23)

Когда плевать – так хорошо. Так жить можно без оглядки, не отдавать отчета своим действиям. Так можно… так можно все.

Но Мингю жрет что-то изнутри, и это бесит, бесит так сильно, что сил нет никаких – лишь бы выдрать это из себя рывком, огромным кровавым ошметком. Лишь бы убрать, избавиться, жить как раньше. Что угодно.

Лишь бы.

Он пинает один из стульев около обеденного стола, сбивает на пол свою же пустую банку пива, которую забыл выбросить, заносит руку, чтобы ударить пустую пачку сигарет с краю стола, но его хватают за локоть. Сжимают несильно, дергают на себя, отпускают сразу же.

– Мингю, – серьезно говорит Чонхо, – успокойся. Все нормально.

«Ничего не нормально», – хочется орать ему, но он просто раздувает ноздри, трясется, как психбольной, сжимает кулаки так сильно, что ногти в кожу впиваются, и не может не беситься. Это все – идиотизм сплошной. Он пытался, он так сильно пытался строить из себя не пойми что. Но у него срок годности меньше, чем у только что приготовленного кимпапа. Ни хуя нет. Двое суток – это был максимум. «Не надо вот так», – попросил Чонхо, а Мингю это «не так» по затылку ебануло и выбило все то, что держало его тонкими нитками за остатки разума.

Все. Все. Просто хватит.

– Когда-то мы все близко дружили, – Чонхо снова хватает его за трясущиеся руки, разворачивает к себе, опять отпускает, – но когда произошло то, что произошло, разошлись на две стороны.

Мингю замирает, руки опускает свои, хмурится – не понимает, о чем речь вообще и к чему это.

– Мингю был влюблен в Тэёна года два или около того. Мы с Юбином знали об этом. Не говорили ничего. Сонёль, наверное, тоже догадывался – он не дурак, – продолжает тем временем Чонхо, оттесняя его к столу и заставляя сесть на стул. – А потом… потом, в общем… оно все вскрылось как-то внезапно. – Чонхо глядит на свои ладони и явно жалеет, что в них нет стопки чего-то крепкого, поэтому идет к холодильнику; достает из нижнего выдвижного ящика еще одну бутылку соджу.

Мингю смотрит на него все так же непонимающе. Он правда не понимает. Не того, что говорят сейчас, а почему это говорят. Зачем.

– Все вскрылось, и… они встречаться начали. – Чонхо не утруждает себя стопками – откручивает крышку и отпивает из бутылки прямо так. – Я, знаешь, правда… не понимал. Почему. Как бы… – он отходит чуть вбок, в сторону окна, но возвращается на место, – мы же все общались близко. И Тэён, он… у него не было. Всего вот этого. – Чонхо трясет бутылкой перед своим лицом, будто это как-то может помочь объяснить чужие чувства.

Мингю молча достает из кармана сигареты, прикуривает. Тянет пачку Чонхо, а тот хватается за нее так, будто ждал этого весь день.

– Но они начали все это дерьмо, и… блядь, я сразу знал, что оно закончится как-то вот так. Мы с Мингю так давно знаем друг друга, и… – Чонхо опирается о стол рукой, в пальцах которой зажата тлеющая сигарета, склоняет голову, не спешит дальше продолжать.

Мингю не злится больше. У него приступ агрессии схлынул на такое оглушительное «нет», что за ним лишь пустота и вакуум. Ему страшно вдруг. Ему пусто и страшно – не за себя, а за идиота напротив, которого не знает совсем, но который вдруг решил себя наизнанку вывернуть, чтобы этой изнанкой чужую перекрыть.

– Ты не должен… – пытается он.

– Ой, замолчи, – иронично просит Чонхо, – ты сам набивался. Хотел знать – слушай.

– Ладно. – Мингю чуть отворачивается и затягивается шумно.

– Тэён просто бросил его. Или не бросил… – Чонхо громко ставит бутылку на стол, – я не знаю, как это назвать. Просто закончил все, едва оно началось. Я не разбирался в причинах. Мне плевать было. Потому что Мингю расхуярило так, что… – Он усмехается. – Его было некому собирать по частям. Только мне. Дело не в том, что я должен был или обязан, просто… Он самый близкий мне друг. Я не мог остаться в стороне. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я, но… как-то так.

Мингю вздыхает глубоко, кивнуть хочет, но не делает этого. Глядит на пустую пачку из-под сигарет на краю стола, которую чуть не сбросил на пол в припадке, и выдыхает дым. Чувствует себя предельно паршиво. Не хочет размышлять над всей этой ситуацией, но все равно начинает, против своей воли.

– И? – решается он поднять взгляд на Чонхо.

– И ничего, – отзывается тот. – Я месяц смотрел на то, как близкий мне человек гробит себя и ходит на эти дурацкие летние занятия долбаным привидением, отказываясь даже поесть нормально. А Юбин… Юбин просто занял сторону Тэёна. Будто не захотел разбираться в произошедшем и сразу вступился за того, кого считал более близким. – Чонхо хмыкает.

– Но разве ты не сделал так же? – осторожно спрашивает Мингю и сразу же хочет уйти куда-нибудь, потому что понимает, что слова эти слишком сильно отдают тем же, что звучало в сказанном Юбином недавно.

Чонхо смотрит на него внимательно, колко, под кожу забирается взглядом этим. Затягивается молча и не спешит отвечать. И когда Мингю кажется, что в ответ он уже и не услышит ничего, Чонхо усмехается:

– Наверное. Просто… ты бы знал, насколько это невыносимо. – Он отворачивается; лица не видно совсем.

– Что именно?

– Смотреть, как близкие тебе люди страдают вот так.

– Я знаю, – сглатывает Мингю; тушит сигарету о пустую банку пива, кидает бычок внутрь.

Чонхо смотрит на него грустно, хочет взгляд опустить, отвести – что угодно, – но по какой-то причине не делает этого. Продолжает смотреть так, словно его прямо сейчас вдоль ребер режут. Мингю от взгляда этого совсем неправильно внутри. Так быть не должно. Этот взгляд как факт – неправильно. Это не Чонхо.

– Не буду спрашивать. – Он отворачивается к окну, а Мингю разглядывает его пальцы, что сжимают сигарету.

– И хорошо, – тихо бросает он, сам за собой не замечая этого. – Зачем ты…

– Зачем я что? – Чонхо переводит на него изучающий взгляд. Чувство такое, что он все это время он ждал этого вопроса.

– Это вот все, – Мингю раздраженно машет перед собой рукой, не хочет отвечать прямо от слова совсем; щеки начинает печь совершенно не к месту.

– Это вот все? – Чонхо приподнимает брови, опирается о подоконник обеими руками; Мингю даже отсюда видит, как перекатываются мышцы на его плечах. – Я не знал, что еще делать. Ты просто…

Он не договаривает, усмехается себе под нос. Это настолько по-дурацки выглядит, настолько «я-знал-что-так-будет», что Мингю едва не начинает закипать обратно, но его мгновенно остужают внимательным взглядом, в котором ни капли насмешки:

– Все нормально.

– Ты идиот? – вырывается у Мингю раньше, чем он в принципе успевает понять, что именно выскакивает из его рта.

– Возможно, – Чонхо, кажется, нисколько не смущают его слова, – но только вместе с тобой.

А у Мингю опять царапается что-то в груди – в который раз за этот день. Он разглядывает чужой профиль и снова и снова задается вопросом, как так могло получиться. То, что он здесь. То, что он занял место человека, чья жизнь в его глазах идеальна (почти). То, что перед ним взрослый ребенок, которому он был старшим братом целых четыре года. То, что…

Мингю давит в себе шумный вздох, смотрит на стол. Неужели мелкий Чонхо станет таким же? Все вокруг тянутся ввысь – туда, докуда ему никогда не достать. Все растут, все живут, все являются кем-то, в то время как он… А что он? Он сидит на чужой кухне и пытается не смотреть на проекцию знакомого себе ребенка, которого кормил мороженым на последние деньги. На ребенка, который сейчас и не ребенок вовсе, а куда более взрослый человек, чем он сам.

Если дело в дурацком новолунии, то дела совсем плохи. Потому что Мингю не сможет прожить вот так еще минимум три недели.

Он глядит на чужие черные волосы, взъерошенные от ветра из окна, и не понимает. Опять, снова, всегда. Так же не бывает. Ни драмы этой чужой быть не могло, ни университета, воспоминания о котором лишь звуком лопнувшего мыльного пузыря в голове звучат, ни квартиры этой, где все на месте, но в то же время совершенно нет. Ни Чонхо этого. Чонхо, да. Не могло быть такого Чонхо в его жизни. Сейчас, по крайней мере.

Мингю сталкивается с ним взглядами, а в груди по-прежнему скребет. Потому что не должно было, но оно есть. И от этого-

хорошо.

7

Дождь не идет ни в субботу, ни в воскресенье.

Оба дня Мингю проводит в каком-то странном состоянии, которое он не может идентифицировать, как бы ни старался. Спокойствие и откровенное равнодушие к происходящему быстро сменяются раздражением, стоит ему вспомнить о запросе «лунный календарь», который он вбил в поисковую строку, или посмотреть в окно на сиреневое небо – чистое такое, яркое. Прозрачное почти. Зрение напряги – и звезды будет видно. Мингю знает, что он их не увидит днем, но почему-то все равно вглядывается в гладь неба, чувствуя накатывающее внутри негодование, которое на самом деле было тупой безысходностью – от невозможности сделать хоть что-либо. Он только и может, что в окно таращиться, напоминая самому себе Куки. Все-таки ему пришлось стать корги.

Они с Чонхо не говорят ни о ближайшем месяце, что в теории должны провести вместе, ни о Тэёне. Не говорят даже об университете, где занятия по графику возобновляются в понедельник, хоть этот вопрос и висит в воздухе чем-то тяжелым и металлическим. Мингю пару раз порывается-таки сделать выпад прямо в лоб, но отступает, не успев начать, а после третьей неудачной попытки достает из рюкзака тетради с чужими лекциями. Просто от скуки. Убеждает себя в этом как может.