Ханна Ким – Кассиопея (страница 22)
– Вы меня задолбали этим дерьмом. – Он дергает чужую руку вниз и отталкивает от себя. – Хватит. Собрались пиздиться – валите куда-нибудь на хуй, где я этого не увижу.
Юбин встряхивает рукой, будто она действительно по первоначальной траектории все-таки достигла чужой челюсти и сейчас больно костяшкам. Смотрит на Чонхо с неодобрением, но Мингю видит в его взгляде тупую грусть. Такую, с которой сделать нельзя ничего. Только жить с ней.
Он уходит молча, даже не хлопнув дверью, а Мингю глядит на Чонхо, который не отрывает взгляда от пола, и едва удерживается от того, чтобы встряхнуть его за плечо.
– Почему ты впустил его?
– Ты идиот? Я уже сказал: что мне было делать? Я понятия не имел, кто это, а он взял и сам зашел, – злится Мингю и все-таки пихает его в плечо. – Тебе так сложно сказать, в чем дело? Я не обязан делать вид, что понимаю, что происходит. Я не твой Мингю.
Он ждет, что Чонхо посмотрит на него со злостью, но тот только фыркает и подхватывает спортивную сумку. Исчезает в своей комнате, спустя минуту появляется снова со спортивными штанами в руках и уходит в ванную. Мингю все это время стоит на одном месте, мнет почти пустую банку пива и думает о зеркале. Что еще он должен сделать, чтобы просто уйти? Чтобы оставить эту чужую жизнь позади. Чтобы не барахтаться в мутной воде, в которой ни черта не видно. И просто выплыть на берег.
Чонхо возвращается так быстро, что Мингю только и успевает, что в два глотка пиво допить. Смотрит на последние пять сигарет, болтающихся в пачке, а потом на Чонхо, на котором только спортивные штаны и полотенце на плечах. Думает, типа, неужели они настолько близки, что можно полуголыми щеголять. Прикуривает под осуждающий голос в голове, который сопит недовольное «ты умрешь от переизбытка никотина», и замечает, что не успел помыть за собой тарелку. Зажимает сигарету зубами и забирает тарелку с обеденного стола, к раковине подходит. Чонхо за ним следит с нахмуренными бровями, не говорит ничего – только по волосам полотенцем елозит.
Мингю ставит чистую тарелку в сушилку и хочет взять дымящуюся сигарету рукой, но чужие пальцы перехватывают ее, выдергивают изо рта. Он смотрит, как Чонхо молчаливо затягивается и отходит к окну. Делает еще две затяжки и выбрасывает бычок в окно.
– Пойдем, – зовет Чонхо и идет в свою комнату, а Мингю стоит какое-то время с сырыми руками, после чего вытирает их о штаны. Не понимает ничего – в миллионный раз.
Он заходит в комнату и стоит истуканом, чувствуя себя дураком, который вообще не понимает, чего от него хотят и что ему делать. Руки требуют, чтобы их чем-то заняли, поэтому он засовывает их в задние карманы джинсов. Вспоминает вдруг, что там когда-то лежала пачка сигарет Тэёна. Молчит. Наблюдает за тем, как Чонхо натягивает на себя черную футболу, вытащенную из шкафа, и расстегивает сумку. Несколько секунд – и в Мингю летит нечто непонятное, что он подхватывает на автомате, едва успев среагировать. Смотрит на свои руки – три шуршащие прозрачные упаковки. С рубашками внутри. В смысле?
– И это еще. – Чонхо достает из сумки две черные футболки с болтающимися ценниками, тянет руку в сторону Мингю. Тот не берет. Стоит с глупым лицом рядом и круглит глаза. – Чего смотришь так? У меня не было желания слушать твое кряхтение. Или скажешь, что согласен был носить кофты с оленями на пузе?
Мингю кивает (чему именно?), берет футболки и продолжает стоять. Замечает, что одна из рубашек темно-фиолетовая. Боже, он ненавидит этот цвет всем, что еще не сдохло внутри. Честно. Ненавидит. Но упаковки с новыми рубашками не выпускает из рук. Смотрит на Чонхо только с легким недоверием – потому что зачем это? Зачем целых три? Дурак ты, Пак Чонхо. Правда – дурак.
Они не говорят о приходе Юбина. О Тэёне – тоже. Сидят какое-то время за обеденным столом и оба смотрят на Куки, который бегает туда-сюда и то и дело тычется мордой в их ноги. Мингю обреченно вздыхает и глазеет на пустую пачку сигарет, которая лежит на самом краю стола. Та самая. Никто не трогал. Хочется спросить, почему, но он этого не делает.
– Пар сегодня нет, что ли?
– Суббота же, – довольно охотно отзывается Чонхо, – у нас по субботам тишина.
– Ясно, – только и может сказать Мингю; думает какое-то время, кусает щеку изнутри, но все же решается: – Если сегодня не выйдет, мне придется опять… придется, да? В понедельник.
– Я тебя не заставляю, – Чонхо слезает со стула, – и тогда не заставлял.
– Серьезно?
– Да.
Мингю глядит на Куки, который засунул морду под диван в гостиной, и думать не хочет. Не заставлял, значит. Хорошо. Пусть будет так. Ведь он прав отчасти. Заставить Мингю что-то сделать без малейшего его на то желания – себе дороже.
– Я могу воспользоваться твоим ноутбуком? – спрашивает он.
Чонхо выглядывает из-за открытой дверцы холодильника:
– Зачем?
– Проверить хочу кое-что. Касательно… всего этого. – Мингю делает акцент на последнем слове и сам смотрит на содержимое холодильника. Видит на самом нижнем отделении дверцы бутылку соджу. Усмехнуться хочет и попросить достать, но не делает этого – не успевает просто, потому что Чонхо делает это сам.
– Не рановато ли для соджу?
– Сказал тот, кто уже успел пиво выпить. – Чонхо открывает один из шкафчиков и заглядывает внутрь. – Все равно завтра тоже не надо никуда. Не знаю, как тебе, а мне очень надо.
– Мне тоже, – отзывается Мингю, и Чонхо со смешком достает из шкафа две стопки.
Они сидят перед ноутбуком и откровенно тупят в открытую страницу Google, потому что Мингю хоть и сказал, что хочет проверить нечто, он не особо имел представления, что именно. Думает о дожде, дурацком «1:13», заносит руки над клавиатурой и медлит. Ночь – точка столкновения. Но что над ней? Мингю вздыхает, выпивает стопку соджу и вздыхает снова, потому что других звуков издавать сейчас просто не может.
Небо.
Грань.
Замкнулись ли их миры на небе?
Чонхо выпрямляется, ворчит что-то себе под нос, елозит задницей на стуле, который с кухни притащил. Мингю смотрит на него с легкой улыбкой, потому что правда. Понимает. Эта неопределенность бьет по мозгам лучше самой тяжелой кувалды – и даже голову не успеваешь увернуть. Оно просто по мозгам прилетает. И все. Сиди как есть. Пытаешься разобраться, в чем дело? Удачи.
Ночь. Дождь. Небо. Грань. Мингю начинает грызть ноготь большого пальца, пытаясь ухватиться хоть за одну из своих мыслей. Есть ли вообще смысл пытаться хоть что-либо понять? Он начинает набирать в запросе все подряд: календарь звездопада, солнечное затмение, небесные явления. Чонхо наблюдает за ним молча, никак не комментирует его действия – только подливает соджу, когда Мингю выпивает свою стопку, после яростно и недовольно тарабаня пальцами по клавиатуре.
На запросе «лунный календарь» Мингю замирает и начинает судорожно вспоминать, какое было число, когда он позвал к себе Тэёна. Когда поменялся с Мином местами. Тридцатое августа? Тридцать первое августа? Оно же. Точно тогда. Играет ли роль смена сезонов? То, что это был последний день лета?
– Тогда было новолуние, – говорит Чонхо, громко ставя бутылку на стол, – ты думаешь, что в этом дело?
– Я ничего не думаю, – слабо огрызается Мингю, – только пытаюсь, но уже задолбался. Я не знаю.
– Вариантов больше нет. – На него смотрят предельно странно. Смять бы этот взгляд руками и выбросить в окно.
– Нам придется почти месяц ждать? – Чонхо вертит пустую стопку в руках. – Если дело в этом твоем новолунии, то… ты понимаешь?
– Хватит спрашивать так, будто я не понимаю ни хуя, а потом уточнять, понимаю ли, – дергается Мингю, но передумывает палить с пылу с жару. На хер надо.
– А ты еще рубашкам удивился.
– Поди себе медаль нарисуй. Бесишь до ужаса. Съебись.
– Это моя комната.
Мингю цыкает и встает со стула. Хочет выйти из комнаты, но Чонхо хватает его за руку. Хватает, но выпускает почти сразу, словно боится, что на него посыпется поток ругани. Мингю глядит на свое запястье, где еще недавно были чужие пальцы, и поджимает губы.
– Не надо, – просят его, – вот так.
– Как так? – Он переводит взгляд на Чонхо.
– Ты знаешь. – Он садится на свое место и открывает на экране календарь.
Он знает. Знает он. Но Мингю не знает ничего. Мингю себя уже не знает даже. Он смотрит на Чонхо, который делает какие-то пометки на компьютере, и режет себя вдоль и поперек – внутри. Он всегда так делал. Молча. Улыбался сдавленно всем вокруг, а про себя кромсал свою суть на рваные ошметки. Годы шли, годы бежали, годы спотыкались друг о друга – и Мингю перестал. Улыбаться через силу, резать себя внутри – все перестал. Но почему-то делает это сейчас.
Он хватает Чонхо за руку, что лежит на компьютерной мышке, сжимает несильно. Заставляет посмотреть на себя. Не понимает, зачем сделал это, но пальцы не разжимает все равно.
– Что? – спрашивают у него.
– Ничего. – Мингю ослабляет захват, выпускает чужое запястье.
Идиот.
Он покидает комнату так стремительно, что чуть не спотыкается о Куки, который маячит у самого выхода. Матерится громко, но даже не думает обернуться. Это все… все это – чересчур. Это – грань. Это – небо лиловое, которое он так ненавидит сейчас.
Мингю злость распирает. Внезапная, необъяснимая, едва контролируемая. Ему хочется крушить все подряд, сметать все на своем пути – от бессилия, от ненависти к самому себе, от невозможности сделать хоть что-нибудь прямо сейчас. От того, что оказался в ситуации, на которую повлиять не может никак. Только сидеть и втыкать в стену в ожидании. Только тонуть в мыслях, вязнуть в осознании, что его опутало