Ханна Гальперин – Я мог бы остаться здесь навсегда (страница 37)

Вот сейчас он был для меня идеальным. Лучше, чем мужчина мечты.

Моя мать так ничего и не сказала, но, выходя, я услышала, что она плачет. Пришлось приложить все силы, чтобы не обернуться и не броситься извиняться.

Шагая к машине, я надеялась, что она выбежит из дома вслед за мной. Окликнет. Никак не могла поверить, что она откажется от меня снова, во второй раз. Но забравшись на пассажирское сиденье, я позволила себе обернуться и увидела, что дверь дома закрылась.

Чарли молча вел автомобиль, я же, закрыв глаза, пыталась восстановить в памяти те минуты из детства, когда по утрам прибегала к маме в постель. Она помнилась мне мягкой, податливой. Я забиралась на нее, а ей это вроде как нравилось.

Но что, если эти моменты любила только я? Может, ей вовсе не хотелось, чтобы я лезла к ней в кровать? Как разобрать, где заканчивались мои чувства и начинались ее? Я не могла отчетливо вспомнить ее лицо в такие минуты. Как она реагировала? Отталкивала меня или обнимала? Кто теперь скажет? Мне запомнилось лишь, как светло было в родительской спальне и тепло под одеялами. И какой мягкий был у мамы живот, когда я утыкалась в него, обнимая ее.

Мы нашли квартиру, которую сняли через «Айр-би-энд-би», и Чарли позвонил Фэй сообщить, что мы доехали благополучно. По разговору я поняла, что она расспрашивает его о моей матери, а он уклоняется от ответа. Когда Чарли повесил трубку, мы вышли на крыльцо и сели в одинаковые садовые кресла. С террасы открывался вид на тихие занесенные снегом дворики окрестных домов, ничем не отличавшихся от дома моей матери. Уже смеркалось, небо налилось темно-синим, сквозь ветки деревьев проглядывал кусочек серебряной луны.

– Можно мне сигарету? – попросила я.

– Точно?

Я кивнула.

Чарли протянул мне пачку и, поднеся к сигарете зажигалку, сказал:

– Я думаю, она пьет.

– Что?

– Я про твою маму. Смотри, ходит в пижаме средь бела дня, при этом говорит, что ей надо уезжать. Дома бардак. Сама дерганая какая-то. – Он тоже закурил и выдохнул облачко дыма. – Говорю тебе, она алкоголичка. Ты не почувствовала запах спиртного, когда ее обнимала?

– Это не так, – возразила я. – Думаю, она просто не хочет иметь со мной ничего общего.

– А я спорить готов, что эти кружки по всему дому из-под выпивки. И Тодд этот наверняка тоже пьянь.

Я положила сигарету в пепельницу и прижала ладони к глазам.

– Черт, прости, Лея.

– Мне кажется, ты ошибаешься. Просто проецируешь.

– Я не…

– Если твой отец пьянь, это не значит, что моя мать тоже.

– Мой отец не пьянь, а дрянь, насколько я знаю.

Я обернулась к нему.

– Кроме меня, в семье из зависимых только мамин брат. А про отца мне известно только, что он француз, поэтому, наверно, я такой волосатый.

– А-а.

– Прости, – повторил он, протянул ко мне свободную руку, и я сжала ее. – Откуда мне что-то знать про твою маму.

– А мне про твоего отца. Все нормально.

– Ты сегодня совершила очень смелый поступок. Постояла за себя. Надеюсь, ты не обидишься, если я это скажу, но твоя мать просто трусиха.

– Не обижусь.

– Пошла она! – с неожиданной злость процедил он.

Той ночью Чарли пальцем нарисовал на моем животе круг – от места, где сходились бедра, до пупка. И сказал:

– Буду целовать тебя везде, кроме этого места.

Так он и поступил, начал с шеи, медленно двинулся к плечам. Задрал мне руки за голову и принялся целовать подмышки, опустился ниже, к внешним сторонам грудей. Прижимался губами к ребрам, груди, животу. Очертил контуры круга, но внутрь все не забирался. Сполз вниз, стал ласкать губами ноги, внутреннюю поверхность бедер, колени, икры, подъемы ступней. Когда же он, наконец, нарушил границы круга, я уже так изнывала от предвкушения, что готова была позволить ему что угодно.

22

Через несколько недель, дождливым апрельским вечером, в Публичной библиотеке Мэдисона состоялись заключительные чтения нашего семинара. Народ прибывал, постепенно занимая выставленные рядами стулья, и вскоре в зале остались лишь стоячие места. Все мои однокурсники пригласили своих родственников. Родители Вивиан приехали прямиком с Манхэттена. Мама у нее оказалась очень разговорчивая и эффектная. А папа, оглядывая битком набитый зал, все время повторял:

– Какой ажиотаж! Какой вечер!

Из Питтсбурга прилетели мать и брат Уилсона, уселись во втором ряду и стали болтать с соседями по стульям. Оба на вид казались еще сдержаннее Уилсона, но при этом так же располагали к себе – улыбчивые, всегда готовые податься вперед, если кто-то заговорит, они и смеялись точно как Уилсон.

Родители Роана – отец в костюме, мать в пурпурно-золотом сари – мгновенно со всеми подружились, особенно с родителями Вивиан. Жена Сэма, Кейти, приехала вместе с его матерью – они восемь часов гнали на машине из Канзаса. Теперь он сидел между ними весь напряженный, дерганый – раньше я никогда его таким не видела. Родители Дэвида устроились в первом ряду, сразу уткнулись в телефоны и не выказывали желания поговорить с кем-нибудь, даже друг с другом.

Мои родственники, занявшие почти целый ряд, общались только между собой. Нет, они вели себя вежливо, охотно отвечали на вопросы, но сами ни с кем не заговаривали.

Интересно, случайно ли человеку выпадает родиться в той или иной семье? Кое-что в жизни изменить нельзя: родителей, детство. Но можно ли изменить то, что сейчас происходит в этом зале?

Начались чтения. Слушая ребят с семинара, я так и лопалась от гордости. Конечно, все эти рассказы мне уже не раз доводилось читать, но впервые я видела, как их представляют перед публикой. Кое-какие места в процессе редактуры изменились, но в целом все тексты были мне знакомы. Я вспомнила, как мы вместе работали над ними на семинарах, – забавно, иногда рассказы изначально были такими сильными, что, обсуждая их, мы больше говорили о себе, чем собственно об истории.

В первый год, когда наши мысли еще не заняли агенты, издательства и контракты, все крутилось исключительно вокруг литературы. Как жаль, что больше такого никогда не будет. Однако в тот вечер мы словно вернулись в прошлое. В те дни, когда все только начиналось.

Пришла моя очередь, я встала и направилась к сцене. Оглядела зал, не останавливаясь взглядом на родных. И объявила:

– «Тринадцать».

Начав читать, я почти забыла о слушателях. Я столько раз переделывала рассказ, что его автобиографическая составляющая как-то смазалась. Превратилась в литературу. Отец из истории перестал быть моим отцом и стал Эли Глассом, мужчиной, которого я знала куда ближе, чем родного папу. Текст зажил своей жизнью, и это оказалось просто невероятно – я даже представить себе такого не могла.

Я закончила, зал зааплодировал, и я наконец глянула на зрителей. Сначала на отца – он сиял. Потом окинула взглядом все помещение и увидела Чарли. Я его не приглашала. Даже не знала, в курсе ли он о чтениях. Он и в Фейсбук-то почти не заглядывал. Должно быть, он понял, как я удивилась, увидев его, потому что лицо его исказилось – то ли от неуверенности в себе, то ли от стыда. Но потом он улыбнулся, поднял вверх большие пальцы, тут же заспешил к выходу и вскоре исчез.

Я снова взглянула на родных, они хлопали в ладоши и улыбались. Один Бен смотрел на дверь, за которой скрылся Чарли.

Когда чтения закончились, мы сфотографировались все вместе. Пообщались с родственниками однокурсников и нашими студентами, которые тоже пришли нас послушать. В какой-то момент мы с Беном вышли из зала глотнуть водички из фонтанчика в коридоре и отдохнуть от суеты. Завернули за угол и возле туалетов столкнулись с Чарли.

Он стоял там в оранжевом пуховике с незажженной сигаретой во рту и что-то печатал в телефоне.

– Чарли, – окликнула я.

Он поднял голову и изумленно перевел взгляд с меня на Бена. Вынул изо рта сигарету, сунул в карман. Заморгал. Наконец, произнес:

– Ты, наверное, брат Леи.

– Да, один из. Я Бен. – Бен протянул ему руку.

– Чарли. – Он опасливо покосился на меня. – Слушай, ты отлично выступала. Самый лучший рассказ из всех!

– Не уверена, – рассмеялась я.

– Нет, честно. Ну ладно, вашего Альберта Эйнштейна я недолюбливаю, так что, может, к нему я необъективен, но это вряд ли. – Чарли, хихикнув, искоса глянул на Бена, но тот стоял с каменным выражением лица.

– Как тебе Мэдисон? – спросил он его.

– Нравится, – кивнул Бен. – Поел хваленого висконсинского сыра, выпил пива у озера. Лея провела нам экскурсию.

– Здорово, – улыбнулся Чарли. – Приезжай как-нибудь летом. Тут вообще будет замечательно. Все ходят ужинать в «Мемориал Юнион Террас» и любуются видом.

С Беном Чарли разговаривал так же, как со сводными братьями, – слегка заискивая и как будто постоянно ожидая грубости.

– Ладно, нам пора обратно. – Я махнула рукой в сторону зала.

– Точно, – кивнул Чарли. – Еще раз поздравляю, Лея.

– Приятно было познакомиться, Чарли, – сказал Бен.

– И мне. Надеюсь, вы отлично повеселитесь в Мэдисоне. – Чарли уже шарил по карманам в поисках сигареты.

– Значит, ты по-прежнему с ним встречаешься, – констатировал Бен, когда он ушел.

– Ну вроде как. Сходимся, расходимся.