Халиль Джебран – Иисус Христос – Сын Человеческий (страница 15)

Свидетельские показания Иосифа Аримафейского, данные им десять лет спустя

Воспоминания есть форма встречи.

Их было две реки, струившихся в сердце Назаретянина: поток родства с Богом, коего называл он Отцом, и поток восторга, который называл он царством не-земным.

А в моём одиночестве я думаю о нём и следую вдоль русла двух сих рек его сердца. На берегу одной из них я встретил мою собственную душу; и однажды душа моя обнищала и пустилась в странствия, а как-то раз обратилась принцессой в садах приречных.

Тогда последовал вторым потоком его сердца я, и на пути своём я встретил нищего, утратившего всё злато. И звался нищий сей улыбкой. А дальше увидал я вора, что ограбил того нищего, и звался он печалью на лице.

Затем услышал я призывный шёпот второй реки, идущий из глубин груди моей, и стал я радостью.

Как-то раз пришел к Иисусу я незадолго до того, как Понтий Пилат и знать иерусалимская подняли руку на него, мы долго разговаривали, и задал я ему вопросов множество. Он отвечал любезно, и когда покинул я его, мне было уж известно, что господин он истинный и Учитель земли нашей.

С тех пор пал наш кедр, но благоухание его не исчезло, и навеки остались корни его в земле.

Вы, люди, считаете меня безумным, ибо днями я своими не торгую за золото вразнос. Я ж считаю вас безумцами за то, что думали всегда вы, мол, дни мои имеют цену.

Свидетельские показания Георгия Беритского

Он и его друзья расположились в бору сосновом неподалеку от изгороди поля моего, и заговорил он с ними. Я стоял подле забора и прислушивался жадно. Узнал я его: его слава опережала самого пророка на много миль вперед.

Когда Галилеянин закончил говорить, я подошел к нему и предложил: «Господине, бери своих людей, пойдем ко мне, окажешь честь и мне, и крову моему».

А он ласково поглядел на меня и ответил: «Не в день сей, друг мой. Не в день сей».

И были благостны его слова, а голос его окутал меня теплом, подобно одежде в холодной ночи.

Тут он обернулся к друзьям своим и промолвил: «Вот человек, который не считает нас бродягами, а ведь он, уверен я, не встречал нас до дня сего ни разу. Но именно он ожидал нас у порога дома своего.

Истинно говорю вам, в царстве моём не будет чужестранцев и бродяг бездомных. Но пока что наша с вами жизнь в мире этим отлична от жизни других людей. Так признаем же избранность нашу и в избранности сей возлюбим человечество.

Я не требую от вас стать душой на всех единой, будьте многолики, будьте домовиты и бездомны, станьте пахарями и воробьями, что подбирают зернышки в пыли земли сей, будьте щедрыми, последнее даруя, и будьте скаредными, укрывая в сундуках нажитое.

Счастлив тот день, братья, когда лик ваш отразится не только в зеркале сиротливом, но и в лицах иных людей».

Тут он вновь повернулся ко мне и ласково так сказал: «Я говорю всё это и для тебя, ты должен запомнить слова мои».

Тогда я вновь попросил его: «Учитель, неужто не зайдешь ты в дом мой?»

И он ответил: «Я ведаю сердце твоё, и я зайду в дом твой».

Он вновь повернулся к своим ученикам со словами: «Спите спокойно, пусть жилище ваше будет столь же гостеприимно к странникам земли сей».

Свидетельские показания Марии Магдалины

Его уста были зёрнами спелыми граната, а тень в его глазах была пучиной моря.

И был он нежен, казалось, что большей нежности не встретить уж в мужчине.

В мечтах моих его считала я царём земли, и славила его я непрестанно.

Я б хотела говорить и говорить о лице его, но как осмелюсь?

Оно казалось ночью сумерков, оно казалось днём, дышащим жадно днём.

Это было лицо печали, и это было лицо радости.

И только вспомню я, как вскидывал он руки к небу, а его пальцы казались веточками вяза, — и сердце замирает, как и прежде замирало.

Я помню его умиротворённую вечность. В нём не было метаний. Он сам дорогой был, дорогой всех дорог.

Но когда подле него я находилась и говорила с ним, он был мужчиной, и лицо его являло могущество обладанья. И говорил он мне: «Что хочешь, Мариам?»

Я не хотела отвечать ему, но мои крылья выдавали мои секреты, и я была безумием жарким. И по причине этой никогда я не забуду его света, я не стыжусь безумия жаркого. Я была лишь небом, я одна, когда его пальцы касались складок сердца моего.

Любите друг друга, но не превращайте любовь в путы тяжкие. Пусть будет она бурным морем, что клубится меж берегов душ ваших ежечасно. Наполните друг другу чаши, но не пейте только из одной. Поделитесь хлебом, не давитесь, жадно поедая хлеб возлюбленного своего. Пойте и танцуйте вместе, будьте счастливы, но позвольте друг другу одинокими побыть. У каждой струны свой звук одинокий, но дрожит он общей музыкой. Будьте близки, но не слишком, будьте столпами храма и помните, что дуб и кипарис в тени друг друга не растут.

Свидетельские показания Иофама из Назарета, данные им римлянину

Друг мой, кажется тебе, что именно римляне зачали жизнь удовольствий. Ты хочешь управлять землёй удовольствий вместо того, чтобы управлять страной духа.

Ты хочешь покорять народы и быть счастливым.

Но думаешь при этом об армиях, марширующих полем и плывущих на кораблях по морю.

Так как тебе понять Иисуса, странника из Назарета, человека простого и одинокого, что без армий и галер завоевал царство сердца и империю души свободной?

Как тебе понять человека, что бойцом-то не был, но властью обладал великой?

Он не был Богом, он был человеком нашей собственной души, но расцветали в нем розы, и благоуханье их небес достигало; и в его словах раздавался шепот наших собственных уст, а в его голосе мы слышали пение Непостижимого.

Ах, Иисус был человеком и не был Богом, он дал нам наши чудеса и наше изумленье.

Но ты, римлянин, не ведаешь чуда в богах своих, и ни один человек не изумит тебя. Поэтому не понимаешь ты Назаретянина.

Он принадлежал молодости, и он же принадлежал древним временам.

Ты правишь нами в Настоящем, но мы дождемся Другого Дня.

Кто ж ведает, что человек сей сможет нами править в бесконечном Будущем без армий и без кораблей?

Тот, кто следует велениям души, должен пролить кровь, как пролил он свою. А от Рима останется лишь белый скелет скульптурный, выгорающий под солнцем времени.

Мы вынуждены много страдать, ибо нам суждено терпеть и суждено жить. А Рим падёт от жажды.

Даже если Рим, что ныне вершит закон, произнесёт вслух имя его, раздастся лишь шипение змеиное. Змей зависти шипенье.

Ибо ему не нужно легионов, рабов на галерных веслах, чтобы побеждать. Он хотел быть один. И в этом одиночестве его победа.

После того как буря оборвала ветви деревьев и зерна на полях разворошила, обрела покой она. На небе мерцали звёзды, подобно осколкам молний, и тишина царила. Казалось, что в природе и не было войны.

Во время сие вошла в каморку молодая дева, на ложе опустилась и заплакала горчайшими слезами. Её сердце наполнялось страхом, и когда дошел страх до губ её, она заговорила: «О Господи, верни его домой! Нет слёз уж у меня, Господь любви и милосердия! Моё терпенье уж на переделе. Освободи его, Господь, из пасти железной войны и спаси от смерти беспощадной, ибо слаб он. О Господи, спаси его от врага, что и твоим врагом является!

Удержи на пути его, что ведет к смерти вратам! Позволь увидеть мне его или приди возьми меня к нему!»

Ни слова тут не говоря, вошел в каморку человек младой. На голове его была повязка, кровью орошенная. Он приблизился в женщине, приветствуя её и смехом, и слезами. Затем, взяв за руку, привлек её к губам своим горячим, и голосом, в котором отразились все прошлые страдания, заговорил: «Не бойся же меня! Я — предмет мольбы твоей горячей. Возрадуйся, ибо мир меня вновь вернул тебе и человечность вновь на землю воротилась, истерзанную алчностью войны. Не печалься, а смейся, любовь моя! Не думай, что я — мираж обманный, в доме смерти сотворённый и на родину красоты отпущенный. Не бойся, я есть реальность, что явилась без огня и меча, дабы сообщить всем людям о триумфе любви над смертью. Я есть Слово, возвещающее о начале мира и счастья».

Юноша замолк, и дальше слова его проговорили лишь слезы сердца. Ангел радости парил над домом, и двое любящих сердец в одно слились.

Когда ж над землею разлились сумерки нежные, пошли они на поле. Любовались красотой природы, победившей бурю. Молчанье долго длилось, а потом взглянул солдат вернувшийся на восток и прошептал возлюбленной: «Гляди, солнце тьму пронзает».

Свидетельские показания Эфраима Иерихонского

Когда он вновь вернулся в Иерихон, я разыскал Галилеянина и сказал: «Учитель, завтра сын мой хочет взять себе жену. Прошу тебя я прийти на пир свадебный и оказать нам честь, как ты уже почтил ты свадьбу в Кане Галилейской».

А он ответил: «Истинно, был я однажды гостем на пиру свадебном, но не быть мне гостем на сей раз. Сам я теперь новобрачный».

Я ж сказал: «Умоляю я тебя, Учитель, приди на пир свадебный к сыну моему».

И он улыбнулся, как будто бы с упреком, а затем спросил: «Почему умоляешь меня? У тебя, что вино отсутствует в кувшинах?»

Я отозвался: «Кувшины мои полны, Учитель, и тем не менее молю тебя, приходи на пир свадебный сына моего».

Тут он усмехнулся: «Кто знает? Возможно, я приду. Наверняка приду, коль сердце твоё лежит на алтаре Храма Души Твоей».