Халиль Джебран – Иисус Христос – Сын Человеческий (страница 12)

Он был печален, но когда печаль его касалась губ, раздвигались они в улыбке, что казалась золотой вуалью, накрывшей землю. А иногда грустила его улыбка лунным светом.

Он улыбался, и как будто пели его губы на свадебном пиру Жизни.

Он не был Богом. Он был грустью и улыбкой.

Ваша радость есть ваше страданье без маски. И тот же самый фонтан, в котором ваш смех бурлит, наполненный вашими слезами. Да и как бы могло по-другому быть? Чем глубже страданье погребено в землю вашего бытия, тем больше радости понять способны вы.

Что есть сосуд с вином, как не кувшин, что в печи горшечник обжигает? Что есть флейты звук, услаждающий вашу душу, как не дерева чурбан, изрезанный ножом? В радости вглядитесь в глубину сердец, и вы найдете, что только то, что заставляет вас страдать, дает вам радость. Когда печальны вы, вглядитесь в сердце вновь, и вы увидите, как истина о том рыдает, что удовольствие вам доставляет.

Некоторые говорят: «Радость больше, чем страданье». А другие спорят: «Нет, страданье несоизмеримо больше».

Но говорю вам я, они — неразделимы. Они идут рука об руку друг с другом, и если кто-то из них сидит подле вас за столом, то знайте, что другой в кровати вашей спит. Воистину они подобны чашам весов, в одной — страданье ваше, а в другой — вся радость. Только когда пусты сии чаши, равновесие наступает. А надобна ль пустота?

Свидетельские показания Руманоса, поэта-грека

Он был поэтом. Он видел нашими глазами и слышал нашими ушами, и тишина наших слов слетала с его уст.

Его сердце влетало поющей птицей севера и юга. Мое сердце слышит его слова: «Милая маленькая зеленая трава, ты должна быть со мной в царстве моем, вместе с дубами византийскими и кедрами ливанскими».

Он любил весь мир, он казался Иисусу лицами детей.

Он любил гранаты или чашу вина, наполненную добротой.

И он любил миндаль цветущий. Его любовь накрывала золотой вуалью всю землю.

Он ведал озера и небеса. Он говорил о жемчужинах света, о звездах, что усеивают нашу ночь.

Он ведал горы, как никто из нас, и долины, что открывали ему свои живые и мертвые тайны. Пустыни жили в его молчании и сады в его смехе.

Ах, он был поэтом, сердце которого живет в просторах небесных, и его песни пели в наших ушах, и люди в других землях считали их песнями своей молодости.

Я тоже был поэтом когда-то, но когда предстал я перед ним в Вифании, то понял, что такое поэтический дар. Ибо в его голосе звучали раскаты грома, и слезы дождя, и веселье танцующих на ветру слез.

И с тех пор знал я, что моя лира об одной струне всего и что голос мой не вмещает ни всей памяти Сегодняшнего Дня, ни надежд на Завтра, я отложил в сторону мою лиру и замолчал навеки. Но всегда в сумерках я слышал, вслушивался в голос Поэта, повелителя всех поэтов.

Моя душа — мой друг, что утешает меня в беде и муках жизни. Кто не поможет душе своей, есть человечества всего враг. Жизнь возникает изнутри, не стремясь прорваться во внешний мир.

Я пришел, чтоб Слово стало явно, я стану Словом.

И если смерть мне помешает в том, то за меня все скажет Завтра, ибо это Завтра никогда не оставляет нераскрытых тайн в Книге Вечности.

Я пришел, чтоб в блеске Любви и в свете Красоты стать жизнью. Любовь и красота есть божье отраженье. Я здесь живу, и людям не дано меня изгнать из Дома Жизни, ибо знают они, что и в смерти жить я буду. И когда глаза мои они исколют, услышу мелодию и песню красоты я. И когда меня лишат они слуха, я буду упиваться лаской ветра, что смешан с ладаном любви и ароматом красоты. И меня сбросив в Абсолютную Пустоту, просчитаются они, ибо жить я буду с душой моею вместе, она ж — дитя Любви и Красоты.

Я пришел сюда, чтоб жить за всех и со всеми, и все то, что делаю я сегодня в одиночестве моем, Завтрашний День понесет всем людям.

И то, что сегодня говорит лишь мое сердце, Завтра произнесут сердца великого множества людей.

Свидетельские показания Левита, последователя

Как-то раз подошел он к моему дому, и моя душа заторопилась ему навстречу. Он заговорил со мной: «Вставай, Левит, и следуй за мной».

И я следую за ним с того самого дня.

А на следующий день я умолил его войти в дом мой и быть моим гостем. И он, и его друзья преступили порог мой и благословили меня и жену мою с детьми. И были у меня иные гости. Содержатели дворов постоялых, люди ученые. Но в сердце своем были они против него.

И когда сидели мы на скамьях, один из содержателей домов постоялых спросил Иисуса: «Верно ли, что ты и ученики твои порвали с законом и зажигаете огонь в дни саббата?».

И ответил ему Иисус: «Да, мы зажигаем огонь в дни саббата. Мы воспламеняем дни саббата, как и все остальные дни».

А другой содержатель постоялого двора сказал: «Пить вино вместе с тобой дело для нас нечистое».

И Иисус ответствовал: «Ах, как же мы все стремимся к комфорту в отношениях с Богом!».

Третий содержатель постоялого двора спросил: «Правда ли то, что грозил ты гибелью Иерусалиму?».

Лицо Иисуса напоминало мне каменистые высоты Ливана.

И сказал он: «Верно сие. Помните ли вы Вавилон? Вавилон не смог изжить своих блудниц; и Вавилон пал во прах и не смогли уж более глаза его лицемеров видеть свет дня».

А я закрыл глаза и увидал виденье: семерых женщин в одеждах белых, что окружили Иисуса. Их руки были скрещены на груди, а головы опущены долу. И я вгляделся в туман моих грез и разглядел лицо одной из семи женщин, и осветило оно мою мглу.

Это было лицо гибели, что поселилась в Иерусалиме.

Тут я открыл глаза и взглянул на Иисуса, и он улыбнулся мне в ответ, мне и другим, кто не покинул еще к тому времени скамью.

И вновь закрыл глаза я и увидел в свете ярком семь мужей в одеждах белых, окруживших его со всех сторон. И вгляделся в лицо одного из них.

Это было лицо вора, распятого потом по правую руку от него.

Чуть позже Иисус и его товарищи покинули мой дом во имя пути.

Был ли он Богом?

Не ведаю. Но если и был, то это значит, что богов тоже распинают.

В самый тихий час ночи, когда прикидывался я спящим, мои семь «Я» сидели вместе и шепотом переговаривались друг с другом.

Первое «Я» сказало: «Здесь, в безумце этом, я живу все годы, живу с Ничто, но возобновляю его страдания во днях и возрождаю все его печали в ночи. Я не могу и далее терпеть мой рок, и вынуждено я взбунтоваться».

Второе «Я» отозвалось: «То же самое касается и меня, сестра Душа, ведь я — такое же „Я" радостного безумца. Я смеюсь его смехом и пою его счастливые часы, и трижды окрыленными ночами вытанцовываю его весёлые мысли. Это мне следует взбунтоваться по поводу опостылевшего существования».

Третье «Я» призналось: «А что же делать мне, Душе всадника любви, пламени костра диких страстей и фантастических желаний? Это мне, „Я" страдающей любви, следует взбунтоваться против этого безумца».

Четвертое «Я» воскликнуло: «Я, самое среднее из сродственников твоих, должно несчастным быть. Ничтожеству я отдано, ненавистному и разрушительному отвращению. Это мне, Душе любящего бури, рождённой в черных пещерах Ада, следует протестовать против рабства позорного у этого безумца».

Пятое «Я» не осталось в долгу: «Нет, это мне, Душе мыслящего, Душе прихотливого, Душе голодного и жаждущего, мне, обречённому странствовать до конца жизни в поиске Неведомого и Необретаемого Знания, это мне, а не тебе, следует взбунтоваться».

Шестое «Я» тут же присоединилось к спору: «А мне, душе Творца в теле презренного раба, что терпеливыми руками и страстным взором создаёт дни во образе и придаёт бесформенным элементам форму — это мне, самому одинокому из одиночеств, следует взбунтоваться против неугомонного безумца».

Седьмое «Я» прервало спор жестко: «Как странно, что вы все хотите поднять бунт против этого человека, ведь каждая из вас предназначалась Роком для чего-то большего. Ах! Я могла бы быть одной из вас, о души решительного большинства!

Правда, у меня нет ничего, я — Душа Ничего-не-Имеющего, что обретается в немоте, пустоте Никуда и Никогда, в то время как вы заняты восстановлением жизни. Так вам или же всё-таки мне, соседке вашей, следует поднять мятеж?»

Когда седьмое «Я» сказало это, остальные шесть душ взглянули с жалостью на неё, но не сказали более уж ничего; подобно ночи, что прорастает глубоко, проходя сквозь остальные сны, встречающие её с новым и счастливым смирением.

Но седьмое «Я» осталось зорко и внимательно следило за Небытием, что расползалось позади всех поступков безумца.

Свидетельские показания вдовы Галилейской

Мой сын был первым и единственным моим ребенком. Он работал на нашем поле и был вполне доволен своей судьбой, пока не услыхал речи человека по имени Иисус.

Тогда мой сын внезапно стал ко всему безразличен, как будто дух бесплотный.

Он забросил поле и сад, и он забросил меня. Сделался молчалив, его тянуло в дальнюю дорогу.

Сей человек Иисус Назареянин был Злом во плоти, разве добрый человек отнимет сына от матери его?

На прощанье сын сказал мне: «Я ухожу с одним из Его учеников в земли Северные. Моя жизнь устроена по заветам Назареянина. Ты родила меня, и благодарен я тебе за это. Но ныне я должен уйти. Я не собираюсь делить с тобой нашу землю и все наше серебро и злато! Я возьму с собой всего-то ничего».

Вот что сказал сын мой и ушел.

А теперь римляне и священнослужители схватили этого Иисуса и распяли; и были, в общем, правы. Человек, что разлучает мать и сына, не может быть богоподобным. Человек, что посылает наших детей в города на гибель, не может быть нам другом.