Халед Хоссейни – Тысяча сияющих солнц (страница 47)
И Лейла вспомнила.
Ну конечно. Так звали дочку капитана, влюбленную в первого помощника, в том советском фильме, который они с Тариком смотрели в день окончательного вывода советских танков и военной техники из Кабула. На Тарике еще была смешная меховая шапка с ушами.
– Мне пришлось вбить в землю кол и привязать ее. И поставить вокруг изгородь. От волков. У подножия гор, где я живу, совсем рядом (и полукилометра не будет) лесок. Ели, пихты, немножко кедра. Вообще-то они из лесу носа не высовывают, волки-то. Но представь себе, пасется коза, блеет, охраны никакой… Искушение для хищников. Пришлось принимать меры.
– У подножия каких гор ты живешь? – Пир Панжал[55], Пакистан. Городок, где я живу, называется Мури. Это летний курорт, час езды от Исламабада. Зеленые холмы, горный воздух, летом прохладно. Рай для туристов. Его построили еще британские колонизаторы при королеве Виктории, чтобы было где спасаться от жары. С давних времен там сохранилась чайная, несколько коттеджей, говорят, типично английских. А главная улица называется Мэлл. На этой улице почта, базар, рестораны, лавки, которые впихивают туристам цветное стекло и ручной работы ковры по завышенным ценам. Что забавно, движение там одностороннее. Представляешь, одну неделю все едут в одну сторону, а другую – в противоположную. Местные говорят, в Ирландии кое-где до сих пор такое движение. Не знаю. Жизнь там течет спокойно, неторопливо, и мне это нравится. Мне по душе Мури.
– И твоей козе тоже? Алене-то?
Своей шуткой Лейла хотела перевести разговор немного в другую плоскость, ей было крайне интересно, кто еще, кроме Тарика, очень не хочет, чтобы козу съели волки.
Но Тарик лишь кивнул в ответ. Молча. – Твои родители тоже… Сочувствую.
– Значит, ты слышал.
– Я тут поговорил с соседями… – Тарик вдруг осекся. (Что они ему такое сказали?) – Знакомых никого не осталось. Все новые лица.
– Все уехали. Из старожилов точно никого нет.
– Не узнаю Кабул.
– И я не узнаю. Хоть никуда отсюда и не уезжала.
– А у мамы новый друг, – объявил Залмай после ужина. Тарик давно ушел. – Мужчина.
– Да что ты? – оживился Рашид. – Нука, ну-ка…
Тарик попросил разрешения закурить.
– Некоторое время мы жили в лагере беженцев Насир Бах. – Тарик стряхнул пепел в блюдце. – Когда мы туда прибыли, в лагере уже проживало шестьдесят тысяч афганцев. Нам повезло, лагерь, был далеко не самый плохой. Во времена холодной войны, наверное, считался образцовым. Запад всегда мог сказать: мы не только поставляем Афганистану оружие, смотрите, как мы обустроили несчастных.
Но Советы ушли, интерес к нам пропал, Маргарет Тэтчер больше не приезжала, финансирование сократилось. Потом советская империя рухнула, и мы стали Западу не нужны. Насир Бах сейчас – это палатки, пыль и выгребные ямы. Нам выдали палку и кусок брезента: стройте себе шатер.
Мне кажется, там все было коричневое. Палатки. Люди. Собаки. Овсяная каша. И дерево без листьев, на которое я забирался каждый день. Целый муравейник открывался передо мной. Старики грели на солнышке свои язвы. Дети тащили канистры с водой, мешки с мукой (хлеб из нее почему-то не выпекался), собирали собачьи какашки на растопку, вырезали из дерева АК-47. Ветер трепал брезент, нес мусор, сухую траву, в воздух взмывали воздушные змеи.
Дети умирали сплошь и рядом. От дизентерии, от туберкулеза, просто от голода. Если бы ты знала, Лейла, сколько детей похоронили на моих глазах! Ничего ужаснее и представить себе нельзя.
Тарик смолк. Пошевелился. Поджал под себя ногу.
– Отец умер в первую же зиму. Во сне. Без страданий. Той же зимой мама заболела воспалением легких и чуть не отправилась вслед за отцом. Температурила, кашляла, харкала кровью. Если бы не лагерный доктор… Он принимал больных в обычном фургоне, и к нему стояла жуткая очередь. Люди тряслись в ознобе, стонали, у некоторых дерьмо стекало по ногам, некоторые и говорить-то не могли, так им было плохо. И он выходил маму. К весне она поправилась.
А я поступил низко, позорно: напал на мальчишку лет двенадцати. Приставил осколок бутылки к горлу и отнял одеяло. Матери отнес.
Когда мать выздоровела, я поклялся, что буду работать, скоплю денег и мы снимем квартиру в Пешаваре. С отоплением и чистой водой. И я стал искать работу. Иногда по утрам в лагерь приезжал грузовик. Нужны были крепкие парни – расчищать поля от камней, собирать яблоки. Деньгами, правда, платили редко. Одеяло или пара ботинок – вот и вся оплата. Только меня никогда не брали. Посмотрят на мою ногу – и возьмут другого.
Можно было наняться копать канавы, строить хижины из самана, носить воду, чистить нужники. Желающих было предостаточно. А от меня отказывались.
И вот однажды, осенью 1993 года, мною заинтересовался один лавочник. Надо отвезти кожаное пальто в Лахор, говорит. Хорошо заплачу. (Хватило бы, чтобы снять квартиру на месяц-другой.) Вот тебе адрес моего друга. Это прямо у вокзала.
Конечно, я знал, в чем тут дело. Знал почти наверняка. Но деньги… кто бы мне предложил такую сумму? А зима была не за горами.
Я даже в автобус не успел сесть. Быстро меня вычислили. А может, подставили. Чуть полицейские подкладку надрезали, гашиш и разлетелся по всей улице.
Тарик издал дребезжащий смешок. В детстве он тоже так смеялся, чтобы скрыть смущение, когда набедокурит и все откроется.
– Он был хромой, – поделился Залмай. – Это тот, о ком я думаю?
– Он просто заглянул на огонек, – вмешалась Мариам.
– А ты заткнись! – Рашид поднял кверху палец и повернулся к Лейле: – Что я вижу! Лейли и Меджнун снова вместе! Как в старые добрые времена. – Лицо у него словно окаменело. – И ты впустила его. Сюда. В мой дом. Он был здесь с моим сыном.
– Ты обманул меня. Ты лгал мне, – выговорила Лейла сквозь зубы. – Ты подослал того человека. Если бы я знала, что
– А ТЫ МНЕ НЕ ВРАЛА, ЧТО ЛИ? – взревел Рашид. – Думаешь, я ничего не понял? Насчет тебя и твоей харами? Совсем за дурачка меня держишь, шлюха?
Чем больше Тарик говорил, тем страшнее казалась Лейле та минута, когда он остановится и настанет ее черед рассказывать, что, когда и почему. Стоило Тарику ненадолго прерваться, как Лейле делалось плохо. Она избегала смотреть ему в глаза и сидела, уставившись на свои руки с пробивающимися черными волосками.
Про годы, проведенные в тюрьме, Тарик почти не упоминал. Сказал только, что научился там говорить на урду. На вопросы лишь головой качал. Этого было достаточно, чтобы перед Лейлой так и встали ржавые решетки, битком набитая камера, заплесневелые потолки. Через что довелось пройти Тарику! Жестокость, унижения, отчаяние…
– После моего ареста мама трижды приезжала ко мне, но мы так и не свиделись. Я ей написал письмо, потом еще. Не знаю, получила она их. Сомневаюсь. И тебе я тоже писал.
– Писал?
– Целые тома навалял. Твоему другу Руми за мной не угнаться. – Тарик опять засмеялся.
Наверху белугой заревел Залмай.
– Как в старые добрые времена, – повторил Рашид. – Влюбленная парочка. И ты, конечно, открыла перед ним лицо.
– Открыла, – подтвердил Залмай. – Ведь правда, мама? Я сам видел.
– Не очень-то я по душе твоему сыну, – посетовал Тарик, когда Лейла опять спустилась вниз.
– Извини. Не в этом дело. Просто… Да ладно, не обращай внимания.
Лейлу охватил стыд за Залмая. Ничего не поделаешь, малыш ревнует. И ведь до того обожает отца, что все другие мужчины в его глазах достойны лишь презрения.
Она постаралась сменить тему.
– Сколько ты уже живешь в Мури?
– Меньше года. В тюрьме я познакомился с одним пакистанцем, бывшим хоккеистом, Салим зовут. Он уже в годах и в кутузке не новичок. В эту ходку ему дали десять лет за то, что ударил ножом переодетого полицейского. В каждой камере есть свой пахан типа Салима, хитрый, коварный, со связями. Именно через него я узнал, что мама умерла от солнечного удара.
У меня срок был – семь лет. Мне еще повезло. Говорили, у судьи, который рассматривал мое дело, брат женат на афганке. Вот он и проявил милосердие. Не знаю, правда это или нет.
Я освободился в начале зимы двухтысячного года. Салим дал мне адрес и телефон своего брата, Саида. Сказал, у брата гостиница на двадцать номеров с маленьким ресторанчиком. Велел передать, что я от него.
Мури я полюбил с первого взгляда. Вышел из автобуса, увидел заснеженные ели, деревянные коттеджи, дымок из труб, вдохнул горный воздух – и был покорен. Все зло, все беды и несчастья оказались так далеко. Будто совсем в другой мир попал. Саид взял меня на работу дворником и разнорабочим. За месячный испытательный срок заплатил половину нормального жалованья.
Лейла живо представила себе Саида: узкоглазый, краснолицый, он стоял у окна и смотрел, как Тарик расчищает снег; заложив руки за спину, наблюдал, как Тарик разбирает сифон под раковиной; склонившись над конторкой, проверял бухгалтерские документы…
– Поселили меня в сторожке рядом с домиком поварихи, пожилой вдовы по имени Адиба. До гостиницы надо идти через парк, мимо миндальных деревьев, мимо фонтана в форме пирамиды (летом работает круглые сутки).
Через месяц Саид начал мне платить полный оклад, предоставил бесплатный обед, выдал шерстяное пальто и даже купил новый протез. До слез меня растрогал своим добрым отношением. С первой получки я поехал в город и купил Алену. Шерсть у нее совершенно белая. Проснешься снежным утром – а козы словно и нет. Только нос чернеет и глаза.