Халед Хоссейни – Тысяча сияющих солнц (страница 18)

– А. – Мама шмыгнула носом. – Ты помылась?

– Да.

– Стало быть, ты чистая. – Мама покрутила головой. – Ты чистая, и все хорошо.

Лейла поднялась:

– Мне еще домашнее задание делать.

– А как же. Обязательно. Будешь уходить, задерни занавески, моя хорошая. – И мама опять зарылась в простыни.

Когда Лейла подошла к окну, синий «мерседес» с гератскими номерами в облаке пыли проехал мимо. Лейла проводила машину глазами.

– Завтра я не забуду, – сказала мама за спиной. – Обещаю.

– Ты вчера то же самое говорила.

– Если бы ты только знала, Лейла…

– Ты это о чем?

Мама ударила себя в грудь. Потом рука ее бессильно упала.

– Если бы ты знала, что творится здесь…

3

Прошла неделя.

И еще одна.

О Тарике – ни слуху ни духу.

Чтобы скоротать время, Лейла заштопала кисею на двери (руки у Баби так и не дошли), разобрала отцовские книги, стерла с них пыль и расставила по алфавиту; они с Хасиной, Джити и Нилой, мамой Джити (швея по профессии, она была хорошо знакома с Фарибой), прошлись по Куриной улице. Лейла теперь знала: мучительнее пустого ожидания нет ничего.

Вот и еще неделя миновала.

Лейлу замучили ужасные мысли.

Он никогда не вернется. Его папа и мама уехали вместе с ним навсегда, а поездку в Газни придумали для отвода глаз. А ведь она с ним даже не попрощалась.

Он опять угодил на мину. Как тогда, в 1981 году, пяти лет от роду. Они тогда тоже ездили в Газни. Хорошо еще, ему взрывом только ногу оторвало. Могло ведь и до смерти убить.

От таких дум у Лейлы голова гудела.

И вот однажды вечером на улице замигал огонек. Лейла тихонько взвизгнула от радости и выхватила из-под кровати фонарик. Но он не хотел зажигаться.

Проклиная севшие батарейки, Лейла жала и жала на кнопку.

Не горит? Ну и ладно. Главное, он вернулся. У Лейлы кружилась голова от счастья.

А фонарик за окном светил, разгоняя мрак.

На следующее утро Лейла помчалась к Тарику.

Хадим с дружками толклись на улице, зачем-то тыкали палками в грязь. Заметив Лейлу, вся компания захихикала.

Лейла, низко опустив голову, быстренько прошмыгнула мимо.

– Что ты наделал? – воскликнула она, едва взглянув на открывшего ей дверь Тарика.

Она и забыла, что дядя у него был парикмахер.

Тарик провел рукой по свежеобритой голове и улыбнулся, обнажив белые неровные зубы:

– Нравится?

– Ты словно солдат-новобранец.

– Хочешь потрогать? – нагнул голову Тарик.

Ладонь приятно покалывало. Никаких шишек, голова круглая и ровная. Не то что у других мальчишек.

Щеки и лоб Тарика покрывал загар.

– Что вы так долго? – жалобно спросила Лейла.

– Дядя заболел. Заходи. Гостем будешь. Он провел ее в гостиную. Лейла обожала каждую мелочь в их доме: потертый старенький ковер, лоскутное покрывало на кушетке, рукоделие с воткнутыми в него иголками, катушки с разноцветными нитками, старые журналы, стоящий в углу футляр с аккордеоном…

– Кто там? – крикнула из кухни мама Тарика.

– Это Лейла, – отозвался Тарик и подал гостье стул.

Окна гостиной выходили во двор. На подоконнике стояли банки, в них мама Тарика консервировала овощи и делала морковный мармелад.

– А-а-а, наша сноха пришла. – В комнату, раскрыв объятия, вошел отец Тарика, плотник по профессии, худой пожилой человек с совершенно седыми волосами и постоянно прищуренными глазами. Лейла троекратно с ним поцеловалась, ощутив знакомый приятный аромат смолистого дерева и опилок.

– Вот будешь так ее называть, она обидится и больше не придет. – Мама Тарика поставила на стол поднос с компотницей, поварешкой и четырьмя чашками. – Ты уж не обижайся на старика. Рада видеть тебя, моя милая. Вот вам компот, угощайтесь.

Массивный стол из некрашеного струганого дерева и такие же стулья папа Тарика изготовил собственноручно. Сейчас стол был покрыт зеленой клеенкой с красными звездами и полумесяцами. На стенах комнаты висели фотографии Тарика – на некоторых, самых ранних, обе ноги у него еще были целы.

– Я слышала, ваш брат был болен, – сказала Лейла седому плотнику, погружая ложку в чашку с распаренным изюмом и курагой.

Старик закурил.

– Был, но сейчас, хвала Господу, шакри Хода, поправился.

– Сердце. Второй раз уже. – Мама Тарика укоризненно посмотрела на мужа.

Старик выдохнул дым и подмигнул Лейле. «Какие они все-таки пожилые, – подумалось Лейле. – Прямо бабушка и дедушка».

Тарик родился, когда маме было уже под пятьдесят.

– Как поживает твой батюшка? – спросила мама Тарика.

Сколько Лейла ее знала, мама Тарика всегда носила парик, старый и выгоревший. Сегодня по бокам парика, слишком сильно сдвинутого на лоб, были видны седые пряди. Без парика ей было бы куда лучше, подумала Лейла, с ее-то приятным лицом, мудрыми глазами и неспешными, степенными манерами.

– Спасибо, хорошо, – ответила Лейла. – По-прежнему трудится на своем хлебозаводе.

– А матушка?

– Как обычно. Когда лучше, когда хуже.

– Как ужасна для матери разлука с сыновьями!

– Пообедаешь с нами? – спросил Тарик. – А как же. Шорва скоро сварится, – сказала мама.

– Не хочу показаться нахалкой.

– Да ты что! – возмутилась мама. – Столько времени нас не было, а ты тут принялась вежливость изображать?

– Тогда ладно. Обедаю с вами, – решительно сказала Лейла и покраснела.

– Вот и чудесно.

По правде говоря, Лейла обожала, когда ее угощали у Тарика, где вся семья за столом, и ненавидела есть у себя, в одиночестве. Ей нравились фиолетовые пластмассовые стаканы, четвертинка лимона в кувшине с водой, манера выжимать сок из кислых апельсинов во все кушанья, даже в йогурт, безобидное подшучивание друг над другом за трапезой.

Разговор за едой никогда не стихал. Семья была пуштунская, но в присутствии Лейлы они говорили только на фарси, хотя девочка понимала и по-пуштунски, не зря в школу ходила. Баби утверждал, что между их народом – таджиками – и пуштунами не все гладко.