Халед Хоссейни – Тысяча сияющих солнц (страница 17)
– Ты не волнуйся, – голос ехидный-ехидный, – пятен не будет. На твоих-то волосах уж точно нет.
– Не смей! Предупреждаю тебя.
– И что ты мне сделаешь? Напустишь своего калеку? Ах, Тарик-джан! Ах, вернись домой и спаси меня от мерзавца!
Лейла попятилась, но Хадим уже нажал на спуск.
Тонкие струйки теплой жидкости залили Лейле голову. Пытаясь защититься, она закрыла лицо руками.
Тут на улицу с хихиканьем высыпала целая орава мальчишек.
Лейла выкрикнула уличное ругательство. Смысл его был для нее темен, но выражение было сильное, Лейла это чувствовала.
– Чтоб твоя мать петушком подавилась! – А твоя мамаша-полудурок чтоб рехнулась совсем! – Хадим облил ее еще раз. – На пару со слюнтяем папашей! Ты понюхай свои руки-то, понюхай!
Мальчишки хором завели:
– Чем пахнут руки, чем пахнут руки! Лейле и так уже было ясно чем. Заливаясь слезами, она кинулась домой.
Накачав из колодца воды, Лейла наполнила корыто и таз в ванной, сорвала с себя одежду, с омерзением намылила волосы, смыла, опять намылила, и так несколько раз. Ее била дрожь. Лицо и шею она яростно терла мочалкой, пока кожа не сделалась пунцовая.
– Если бы Тарик был рядом, Хадим бы не посмел. – Лейла оделась в свежее. – Или если бы мама пришла и забрала меня из школы.
И зачем только маме приспичило рожать ее? На что людям новые дети, если всю свою любовь они уже отдали тем, что родились прежде? Какая несправедливость!
В сердцах Лейла бросилась к себе и рухнула на кровать, сжимая кулаки.
Когда приступ ярости миновал, девочка проскользнула в переднюю и постучала в дверь к маме. Когда она была поменьше, она могла так стучать часами, повторяя шепотом, словно заклинание:
Не откликнулась она и на этот раз. Лейла повернула ручку и вошла.
Нет, порой у мамы с самого утра все складывалось удачно, она спрыгивала с постели бодрая, с блестящими глазами, мылась, надевала чистое, красилась, вдевала в уши серьги. Лейла расчесывала ей волосы (девочке это ужасно нравилось), и они вместе отправлялись на базар, а то играли в «змейки и лесенки»[27] и поглощали тертый шоколад – одно из немногих лакомств, которое обожали обе, и мать, и дочь. Но самое замечательное время наступало, когда с работы приходил Баби. При виде мужа мама радостно улыбалась, а вслед за ней и Лейла – она была на седьмом небе от счастья от любой мелочи, свидетельстве былой любви и нежности, тех благословенных дней, когда братья жили с ними под одной крышей и дом их был полная чаша.
Когда тоска отступала, мама, бывало, напечет печенья и позовет соседок. Лейла тщательно перетирала посуду, а мама накрывала на стол. Когда гостьи собирались, Лейла садилась на свое законное место за столом, внимательно слушала и даже умудрялась вставить в разговор пару слов. Женщины пили чай, нахваливали мамину стряпню и трещали без умолку. А вот когда мама заводила речь о Баби… У Лейлы просто дух захватывало.
– Какой он был великолепный учитель, – говорила мама. – Ученики его обожали. И не только потому, что он никогда не бил их по рукам линейкой, не то что другие. Они уважали его, потому что он уважал
Мама любила рассказывать, как
– Мне было шестнадцать лет, ему – девятнадцать. В Панджшере его семья жила по соседству с нами. Ох, сестры, и влюблена же я была в него! Перелезу через стену, разделяющую наши участки, и мы играем в саду его отца. Только Хаким все боялся, что нас застукают и мой отец отлупит его. Вечно повторял: уж он-то мне всыпет. Тогда уже был такой осторожный, серьезный. И вот однажды я ему и говорю: братец, что же это такое? Попросишь ты моей руки или мне самой к тебе свататься? Так я и сказала. Видели бы вы его лицо!
И мама хлопала в ладоши, а все собравшиеся смеялись.
А ведь когда-то (Лейла знала) мама говорила о Баби только в таком тоне и родители не спали по разным комнатам. Жалко, Лейла этих времен не застала.
Разговор неизбежно сворачивал на сватовство. Когда Советы будут наконец побеждены и парни вернутся с войны домой, им нужны будут невесты. Женщины перебирали, одну за другой, всех соседских девушек, подойдут ли они Ахмаду и Ноору. Как только речь заходила о сыновьях Фарибы, Лейлу охватывало чувство, будто женщины обсуждают понравившееся кино, которого она сама не смотрела – и ничего дельного сказать не могла. Ей было всего два годика, когда Ахмад и Ноор подались в Панджшер под знамена командующего Ахмада Шах-Масуда[28]. Лейла их и не помнила почти. Золотой кулон с надписью «Аллах» на шее у Ахмада, завиток черных волос над ухом у Ноора – вот и все.
– Как тебе Азита?
– Дочь ковродела? – В деланном возмущении мама хлопала себя по щеке. – Да у нее усы гуще, чем у Хакима!
– Тогда Анахита. Она первая у себя в классе. – А ты ее зубы видела? Растут вкривь и вкось. Прямо надгробия на старом кладбище.
– А сестры Вахиди?
– Эти коротышки? Нет, нет, нет. Не для моих мальчиков. Мои красавцы заслужили лучшего.
И пока женщины чесали языками, а Лейла сидела тихо, как мышка, мысли ее уносились далеко.
Тарик – вот кто не шел у нее из головы.
Окно в маминой комнате было зашторено. В потемках слоями висели запахи: спящего человека, давно не мытого тела, пота, духов, недоеденной вчерашней курмы. Лейла подождала, пока глаза привыкнут к темноте, решительным шагом, пиная разбросанную по полу одежду, подошла к окну, отдернула желтоватые занавески и села на металлический стул в ногах маминой постели. Глазам ее предстал неподвижный бесформенный ком постельного белья.
Стены в маминой комнате были залеплены фотографиями Ахмада и Ноора, их улыбки преследовали Лейлу. Вот Ноор чинит велосипед. Вот Ахмад молится, на переднем плане – солнечные часы, которые они собрали вместе с Баби, когда Ахмаду исполнилось двенадцать.
А вот оба ее брата сидят на старой груше, что растет у них во дворе.
Из-под маминой кровати торчал уголок обувной коробки. В нее мама сложила вырезки из пакистанских газет и брошюры, издаваемые повстанцами, – их собрал еще Ахмад. На обложке одной из книжек человек в белом вручал малышу леденец. «Советы намеренно ведут минную войну против наших детей», – гласила подпись. Оказывается, Советы специально маскировали мины под игрушки. Возьмет ребенок занятную вещицу в руки – и ему оторвет пальцы. Хорошо еще, если не всю ладонь или руку. А один моджахед в интервью газете утверждал, что Советы отравили всю их деревню газом, многие ослепли, а его мать и сестра харкали кровью у него на глазах.
– Мама.
Ком слегка пошевелился. Раздался стон. – Вставай, мама. Три часа дня.
Еще один стон. Из кучи белья перископом высунулась рука и пропала. Куча затряслась, зашевелилась. Мама медленно, по частям восставала от сна – нечесаные волосы, бледное, помятое лицо, прищуренные глаза, рука пытается нашарить спинку кровати. Свет дня слепил ее, голова сама падала на грудь.
– Как дела в школе? – промямлила мама. Началось. Обязательные вопросы, безразличные ответы. Роли давно затвержены наизусть, исполнение – вялое.
– В школе все хорошо.
– Учили новый материал?
– Как всегда.
– Ты ела?
– Да.
– Хорошо.
Мама прикрыла глаза рукой. По телу у нее пробежала дрожь.
– Голова болит.
– Принести тебе аспирин?
Мама потерла виски.
– Попозже. Папа дома?
– Еще ведь только три.
– Ах. Ну да. Ты уже говорила. Мне сейчас сон снился, – прошелестела она, – а про что – уже не помню. У тебя так бывает?
– Мама, это у каждого бывает.
– Странно ужасно.
– Ты тут спишь, а меня один мальчишка на улице облил мочой. Из водяного пистолета.
– Чем облил? Я не расслышала.
– Мочой.
– Какой… какой ужас. Бедняжка. Завтра утром первым делом поговорю с ним. А лучше – с его матерью. Так оно будет надежнее.
– Я ведь тебе даже не сказала, кто это был. – А-а-а. Ну да. Так о ком ты?
– Это неважно.
– Ты такая сердитая.
– Ты ведь собиралась меня забрать из школы.
– Собиралась… – не то спросила, не то подтвердила мама, запустила пальцы себе в волосы и хорошенько дернула. Как только не облысела совсем до этих пор!
– А как там… как, бишь, зовут твоего приятеля, Тарик? – как у него дела?
– Он уже неделю как уехал.