Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 21)

Франц словно замер в толпе. Он смотрел на все эти галопы и кульбиты так же, как те, кто был привлечен сюда яркими афишами. Ему было не по себе, он чувствовал, будто его поглощает хаос, в котором исчезают минуты, ему казалось, будто время скрывается за большим пестрым занавесом. Забыв обо всём, с парализованной волей он наблюдал за тем, как все эти люди рискуют, покоряют пространство, укрощают диких зверей, летают под куполом, опровергая гравитацию. Но когда огромный зал опустел, Францу стало страшно выйти из него, ему на плечи словно легла мантия одиночества, сковавшая его своим ледяным прикосновением. Вокруг был шум, бессмысленные движения, но он не слышал этой грубой какофонии, не замечал дикого бега чем-то занятых существ по бескрайнему пространству, – это читалось в его взгляде теперь, когда блестки перестали сверкать и клоуны вокруг больше не суетились. В пепельно-серой дымке повисло оцепенение и чувство нереальности происходящего. Он испытывал утомление, как после физической нагрузки.

Электрические лампочки над ареной цирка погасли; газовые фонари слабо освещали задник, их отсветы напоминали трепет желтоватых испуганных бабочек. Под низкие, хриплые звуки медных инструментов тяжелый пурпурно-золотой занавес медленно раздвинулся. В глубине, за легкой вуалью, появились огромные зловещие привидения; у подножия алтаря спал герой, словно усталый, загнанный Орест. Под монотонное бормотание неизвестно откуда звучащих голосов он медленно пробудился, встал, окруженный какими-то высокими зеленовато-черными фигурами. Широкими жестами, озаренные металлическими вспышками они стали приподнимать свои темные мантии. И тут со всех сторон раздался неистовый лай и вой сторожевых собак, требующих мяса, в которое они вонзят свои клыки.

Вдруг в лучах электрического света белым золотом засияло нежное и величественное лицо, и прекрасная Лорелея жестом Аполлона указала герою на внезапно появившегося коня, накрытого усыпанной бриллиантами сетью, в налобнике, сверкающем россыпью драгоценных камней. Вокруг били крыльями разноцветные птицы. Герой вскочил на коня и скрылся в искусственных сумерках.

Вся арена, казалось, наполнилась тенями. Держа в руках металлические диски, словно какие-то потусторонние зеркала, они бегали, склонялись перед скачущей галопом лошадью, вновь выпрямлялись. И тут под вой и лай собак по арене поскакала целая конница, преследуя сверкающего, словно агат в лунном свете, всадника, которому покровительствовал Аполлон.

Черные фигуры факелоносцев, стоящих на конях, распростершие руки, словно ночные птицы – крылья, Плутоны в остроконечных коронах, гиганты в огромных шлемах, делавших их еще выше, появлялись, исчезали, вновь появлялись в движущихся кругах света, тоже, казалось, хотевшего догнать беглеца, прыгали через всю арену, и создавалось впечатление, будто стремительность их жестов удваивает скорость движения по кругу, что все краски смешиваются, что в беспорядочном шуме, сопровождающем возвращение всех артистов за кулисы, опустевшую арену заливает свет утренней зари, в котором появляются эскадроны светловолосых амазонок в серебряных доспехах верхом на рыжих лошадях, а вслед за ними – их прекрасная, как лето, королева, закованная в золотые латы. Словно случайно им навстречу попадается колесница Фесписа[6] с пьяными клоунами, хохочущими сатирами, победно тащащими огромного Силена, с пастухами, вакханками, несущими лиры и корзины роз, и тут сами собой начинаются танцы. Фавны уводят лошадей, как будто на место привала, а крестьянки тем временем кружатся в объятиях воительниц под бесстрастным взором их великолепной королевы, по-прежнему сидящей верхом на лошади; вскоре, когда поднятием к небу кубка, оплетенного плющом, танец кончается, раздается мычание, все в ужасе пускаются в бегство, танцовщицы забиваются в угол; все отступают, сомкнув ряды, окольными путями. В ярком электрическом свете сияют улыбками две сотни лиц, две сотни тел, пятясь, совершают изящные прыжки. И тут королева спешивается и идет к противнику – быку, выпущенному на арену. Она приближается, опираясь на копье, и дразнит его. Фавны и пастухи, как будто вновь осмелев, возвращаются, окружают животное, бык слово исчезает в сгустившейся темноте; в это время танцовщицы возвращаются семенящей походкой, и вновь появляется герой, ему задают вопросы, забирают у него оружие, ведут к Лорелее среди выстроившихся цепью танцовщиц; прячут его, потом показывают, куда-то утаскивают; потом королева снова садится в седло, уводит свои эскадроны; снова парад, застывшие улыбки. Героя куда-то увлекают, словно хотят показать ему более успокаивающий спектакль, чем «Эвмениды».

В этот момент из-под купола, где во тьме скрывались трапеции и трамплины, о которых все уже забыли, хлынула огромная радужная полоса, и засверкали эгиды, шлемы и кубки великих языческих богов, а Музы, казавшиеся парящими птицами, бросили на арену венки цветов. Потом всё скрылось во тьме.

Изобретательному Крамеру понадобился лишь десятиминутный антракт, в течение которого публика оставалась на месте; известно, что в момент совершения самых трагических или, наоборот, волшебных событий люди охотно смотрят на спокойно текущую воду, поэтому на месте прохода, окружающего арену, появилась водная гладь, арена превратилась в остров, на котором в позе ожидания стояли корифейки. На зеркальную поверхность воды медленно выплыли лодки в сопровождении тритонов в венках из листьев, нереид со сверкающими жемчугами в волосах и сирен; на воде сделалась легкая рябь, в которой резвились рыбы, каких можно увидеть лишь во сне, сияли разноцветными огнями, пурпуром и золотом, свежей утренней синевой и сталью. С другой стороны появились украшенные флагами каравеллы, везущие персонажей итальянской комедии – Арлекинов, Пьеро и Коломбин, клоунов, бормочущую Кассандру, на маленьких корабликах ехали дамы в роскошных туалетах, – весь этот бал-маскарад восемнадцатого века приближался к острову; затем появились моряки на флагманских кораблях и дети в венках из роз на маленьких яликах; и когда все они оказались рядом с островом, от этой флотилии отделилась лодка, и в солнечных лучах, сияя перламутром и золотом распущенных волос, появилась Венера-Лорелея.

Лодка скользила мимо затаивших дыхание трибун. Ее фигура в волнах света казалась выше; полное жизни лицо светилось нежностью; подняв руки в приветственном жесте, Венера отвечала на заготовленные возгласы собравшихся на острове и на восторженный гул, шедший из зрительного зала; откуда-то вылетели голуби и расселись на балках под куполом. Заиграл духовой оркестр, объявляя начало утопающего в золотом свете чувственного праздника; внезапно занавес исчез, и на сцене, ставшей как будто больше за счет множества зеркал, возник Пафос, родина Венеры, весь увитый плющом, и агнцы перед жертвенными алтарями, и прекрасные язычницы, наслаждающиеся танцем. А Венера медленно проплывала новогреческие храмы, залитая то золотым светом, то серебристым лунным, мимо челнов, мимо одиночных лодок-скифов, мимо каравелл с золотистыми носами, мимо единорогов цвета слоновой кости, мимо увитых цветами корабликов, на которых настоящие меднолицые китаянки обмахивались веерами, а высокие нубийки на шаландах – пальмовыми ветками; мавры в тюрбанах из блестящих шелков плавали рядом со своими лошадьми; Венера скользнула к острову, откуда доносился нарастающий приветственный гул и где ее ждал герой. В этот момент свет зари залил цирк, и Венера, поддерживаемая четырьмя гигантами, возвышалась над ним, словно большой щит; потом заря погасла, сменилась цветами, поднимавшимися от пола до самых колосников и терявшихся во тьме; вокруг волос Венеры полыхали веселые, яростные огни пиротехники, а ее платье, усыпанное драгоценными камнями, слегка распахнулось.

V

У Франца, который был одержим любовью, появились опасения. До сих пор, с момента их отъезда из маленького богемского городка, любовь для Лорелеи была лишь чем-то второстепенным, ей нравилось шептать ему нежные слова прекрасными ночами после циркового представления или беседовать с ним зимними вечерами у камина – он знал, что ее развлекает необычный тон этих разговоров. Она открыла для себя неизведанный уголок человеческой души. Сначала было удивление, потом появилась нежность, бережное, напоминающее материнское, отношение к хрупкой душе, слабой и безоружной. В эти краткие недели, показавшиеся ему целым веком, Лорелея не скучала. Путешествуя по городам и весям, они были лишь вдвоем.

Теперь же они оказались в огромном городе, который страстно желал Лорелею; она получала тысячи предложений одновременно, ее превозносили, ей аплодировали, объяснялись в любви. Теперь это была не просто красавица, походя опускающая взгляд на воду, которая на мгновение покрывается рябью, словно под порывом ветра, после чего всё успокаивается, и лишь прибрежный тростник стоит, мечтательно склонившись. Она уже не та, чья улыбка зарождала в молодых умах надежду на нечто большее, на то, что она вернется через год, в тот же день, на такой же краткий миг. Сияющая комета ее красоты покинет тусклые небеса спящих деревень и будет светить великим столицам. Она станет звездой. Но в таком случае сможет ли она остаться прежней? Увидит ли она его со своих сияющих высот? Смогут ли руки этого эфемерного Пигмалиона по-прежнему обнять статую? В свой первый триумфальный вечер она выглядела просто довольной, очень довольной. Назавтра она светилась от счастья: вдохновленные ее красотой поэты и писатели выражали ей свою признательность в стихах, художники – в картинах. Она у всех вызывала жгучее, физическое желание, ее сопровождал сонм поклонников, и в хоре мужских голосов фанфарами звучали похвалы Крамера.