Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 22)

Старые критики пускались в воспоминания, льстили ей сравнениями. Молодые же рассматривали эстетическую сторону: писали о лентах в сверкающих волосах сфинкса, о воздвигнутых перед Лорелеей зеркалах, о храмовых аллеях, о шумящих агорах и священных рощах. Во что превратится простая добрая девушка, какой она была, красивая и изящная скиталица, слишком красивая и изящная, внезапно осознавшая свою пробудившуюся силу? Что в один прекрасный день принесет Францу призрачная и величественная колесница солнца – счастье или несчастье? Великодушно ли сердце женщины, провозглашенной королевой?

А что же он? Несмотря на его смятенное состояние, она всё еще была для него благословением. Сколько раз, погруженный в тяжелые раздумья и томящийся в добровольном заточении, полный бесцельных сожалений и не испытывающий никаких желаний, он воображал себе иную жизнь, не прекрасную, увы, но насыщенную событиями, в которой он существовал бы среди людей, в которой у него было бы что любить, защищать, и с каким жаром, лихорадочно пытаясь вырваться из своего смертельного полусна, он стремился к искусственному оживлению, к призрачной красоте, к мнимой победе, к пробуждению – пусть среди фальши, но к пробуждению!

Шествуя по миру, Лорелея оказалась рядом с ним в благоприятный момент! Но сколько еще мечтателей шло той же дорогой, сколько торговцев, всадников и пажей расставляли свои вехи на извилистом пути в будущее!

Однажды вечером, в поисках разнообразия, вместо того чтобы отправиться в Орфеум и в пятнадцатый раз, находясь в толпе зрителей, смотреть на свою любовницу, он свернул в другую сторону – в кварталы, где жили бедняки, туда, где никогда не полыхало пламя красоты и изящества, если не принимать во внимание ужасающего кокетства опустившихся старух или совсем юных шлюх, почти девочек, худосочных и ярко размалеванных, стоящих в печальном тусклом свете газовых фонарей. Покинув терпкие, изматывающие и ласкающие ароматы, напоминающие о великолепных садах и парках Индии, он испытывал потребность вдохнуть землистую влажность нищих кварталов. Устав от столов, уставленных тонкими винами, он хотел влить в себя дешевого джина и ощутить его вездесущие пары. Он ушел рано, двигался по широкой прямой улице; прошел мимо магазинов, полных предметов роскоши, миновал пустой квартал закрытых банков, похожих на гигантские сейфы, сумрачную тюрьму, закрывающиеся рынки с их шумным праздником малоприятной жратвы, где девицы с непокрытыми головами порхали от прилавка к прилавку; у него было тяжело на душе, и он пошел дальше, продолжая искать какое-нибудь печальное место, где ему было бы приятно провести этот вечер. На темных улочках царила давящая тишина, по домам, освещенным пламенем, горящим в редких фонарях, кое-как подлатанными квадратами грязной пожелтевшей бумаги, скользили синеватые тени. На улицах, что были пошире, под резкие варварские звуки ветхого механического пианино, то блеющего, то замолкающего, то икающего, танцевали девушки. Скрытые во тьме проходы и тупики манили своими смутными очертаниями.

Франц шел; зловоние поднималось клубами, затем снова пахло болотом, в котором редкие струйки чистой воды теряются под массой травы, летучие мыши в неверном свете наталкивались на темные ниши. Наконец, устав, он остановился. Перед ним была какая-то лавка, на столе лежали связки вяленой рыбы, следующие порции потрескивали на углях; люди пили. В нос ударил резкий запах имбирного пива. Вокруг мгновенно всё стихло; потом разговоры возобновились, собравшиеся заговорили громче, оживленнее: он ничего не понимал, но ему казалось, что говорят о нем. Через открытую дверь на него бросались любопытные взгляды. Один мужчина встал и этак запросто подошел к столику Франца со стаканом эля в руке и обратился к нему на чистом французском языке:

– Я вам не помешаю? Вы, сударь, как видно, иностранец; я могу быть вам полезен, по крайней мере, пока вы здесь, в этом кабаке, – компания здесь так себе.

Франца заинтересовал заговоривший с ним высокий, худой малый, довольно молодой, обладавший до некоторой степени элегантными манерами и довольно изящно двигающийся, с изможденным лицом, тощий и в то же время местами рыхлый вследствие разного рода излишеств, со слегка остекленевшими глазами, редкими волосами, но со своеобразной улыбкой, и он пригласил его за свой столик.

– Эти ребята не то чтобы очень плохие, не самые отпетые хулиганы, – сказал неожиданный гость, указывая на немного неряшливых молодых людей, которые смотрели на них. – Просто их загипнотизировала цепочка от карманных часов.

Мужчина снял головной убор – довольно чистую фетровую шляпу – и положил на табурет. Франц увидел объемистый лысеющий череп этого типа, слишком большой для его фигуры, и лежащие на столе руки, показавшиеся ему маленькими и короткопалыми, но нервными и ловкими; впрочем, вскоре он заметил, что они всё время чуть-чуть дрожат.

– На каком языке вы предпочитаете говорить, сударь? Я обратился к вам по-французски – это универсальный язык. Но я знаю и другие.

– Французский подойдет. Где мы?

– В месте, каких много; это даже не таверна, так, придорожный шалман; я бы посоветовал вам не ходить в одиночестве по этим кривым улочкам, но я могу вас проводить. Здесь собираются такие люди… – И он направился в угол кабака и взял стоявшую там картонную папку, откуда вытащил довольно грубые изображения каких-то рож. – Вот красотки, а вот их Эндимионы: полюбуйтесь. Разрешите представиться, я их автор, – говоря это, он осушил свой стакан с элем и сделал знак, чтобы ему принесли еще один.

Франц искал слова, чтобы сделать комплимент этим грубым, однако не лишенным характера рисункам.

– Это нельзя назвать искусством, – вновь заговорил мужчина, – но как документ эти рисунки могут обладать некоторой ценностью. К тому же это одна из статей моих скромных доходов.

– В таком случае, сударь, я охотно куплю…

– Ах нет, спасибо, мы же просто общаемся.

– Но я настаиваю.

– В таком случае я напишу ваш портрет, но я здесь не работаю, я бываю в лучшем обществе, чем это, всегда несколько смешанном. Здесь у меня что-то вроде курорта.

– Это следует понять так, что вы живете не здесь?

– Нет, я только прихожу сюда почти каждый вечер; обычно позже, закончив работу; но я живу не очень далеко отсюда.

Подошел хозяин заведения и, указав рукой на безобразную нищенку болезненного вида с покрасневшими глазами, сказал мужчине что-то о том, что ей требуется какой-то медицинский осмотр; тот вытащил из кармана своего потертого редингота блокнот, вырвал из него листок и что-то быстро на нем написал. Нищенка сделала вид, что роется в кармане; мужчина знаком остановил ее, и хозяин кабака отвел ее к стойке, где продал маленькую бутылочку.

– Сегодня праздник, – сказал незнакомец, – никто не платит.

– Вы врач?

– Скорее знахарь; но вернемся к вашему портрету. У вас лицо, – сказал он, делая набросок, – исключительно честного человека. Вы любите виски? Он здесь отменный.

– Ну что же, попробуем!

Был подан знак, и появились два больших стакана с бесцветной жидкостью и кувшины.

– Вы не разбавляете водой?

– Не разбавляю.

– Я тоже; мои соотечественники ежедневно тонут, а я нет; они гибнут, а я нет.

– Вы англичанин?

– До некоторой степени.

– Как это понимать?

– Я немного англичанин, немного итальянец – помесь, так сказать, а также чуть-чуть индиец и китаец. В результате – космополит, гражданин страны алкоголя и опиума; вы не употребляете опиум?

– Нет.

– Напрасно. А вы, сударь, кто по национальности? Надеюсь, мой вопрос не прозвучал нескромно.

– Австрийский немец.

– Ах вот как! Ну, это не придает вашей физиономии каких-то специфических черт. У вас вид человека с севера; очень светлые голубые глаза, взгляд которых довольно быстро становится жестким; вы производите впечатление человека с просторов крайнего севера, где не происходит совсем ничего, где мысли несутся в бешеном темпе, словно взбесившиеся лошади по голой равнине. В ваших глазах, в зрачках, столько всего, и всё это движется. Вы страдали, это видно по двум резким морщинам над глазами; страдания или радость – результат один и тот же.

– Какой вы, однако, проницательный!

– Да, но рисую я плохо. Вот, взгляните.

Он протянул рисунок. Франц был изображен безобразным, уродливым, жестоким.

– Вы здесь выглядите мрачным и немного кровожадным, почему-то все, кого я рисую, получаются именно так. Наверное, это из-за того, что я вижу и рисую в основном хулиганов.

– Но вы хорошо рисуете.

– И лечу – как знахарь, потому что я не врач; я изображаю характер; по-другому у меня не получается. О, можете сложить рисунок.

– Мне хотелось бы увидеть подпись. Джек? И всё?

– Да, мое громкое имя не имеет отношения к делу. Да и кому оно известно? Мне самому да хозяину квартиры. Проводить вас по этим улицам? Не желаете зайти куда-нибудь, покурить опиума?

– Да, но я предпочел бы ограничиться сигарой.

– Ну и ладно, а я покурю опиума.

– Что вам это дает?

– Ничего особенного, немного расслабляет и помогает заснуть.

– А сновидения?

– Почти никаких.

Франц и его компаньон курили в баре, похожем на все прочие бары, разве что в этом посетителей обслуживал китаец, одетый по-европейски. Франц пил виски, его новый знакомый вылил себе в стакан эфир из маленькой бутылочки.