Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 18)
Еще они, конечно, смеялись, сжигая по утрам послания с пламенными заверениями в любви, всё же немного нервничая при этом из-за красивых образов, изредка попадавшихся в потоке сентиментальной белиберды. Франц улыбался, видя, как она топчет предложения этих кавалеров, горе-рыцарей или состоятельных буржуа, как связки их признаний превращаются сначала в красноватый, потом в черный пепел. Ему казалось, и это было довольно лестно для его гордости, что в их бродячей балаганной жизни он каждый вечер похищает желанную принцессу, а по пятам за ним следуют боль и отчаяние. Тем не менее временами в нем просыпалась ревность. Не бывала ли иногда застывшая улыбка Лорелеи ответом на чью-то улыбку? Совпадение, конечно, но четкое, хоть и краткое, и Франц ощущал где-то около сердца острую боль; конечно же, в их спокойном одиночестве он был куда как счастливее.
Две руки легли ему на глаза, и Лорелея сказала:
– Ах, гадкий, ты смотришь в прошлое, в сторону тех мест, что мы покинули, вместо того чтобы протереть глаза и увидеть прекрасное золотое будущее где-то там, в заоблачных высотах; ах ты, противный мечтатель! Посмотри на меня свободными, ясными глазами, не такими, какими они были прежде; нет, это всё еще смутный взгляд, как будто из глубокого колодца, наполнившегося зеленой болотной водой; это неправильно; улыбнись же и посмотри с удовлетворением. Опять не тот взгляд! Ах, я изгоню призрак затворника, которого я нашла, увела с собой, исцелила. Давай смейся, или я рассержусь! Ты что же, не хочешь доставить удовольствие своей Лорелее?
– Конечно, хочу!
– Какое же холодное, тоскливое, бледное это «конечно, хочу», можно подумать, оно умирает. Идет, опираясь на двух лакеев, Любезность и Сочувствие, у которых такой изнуренный вид, как будто они пробежали сорок километров. Прогоните, сударь, эти вредные чувства. Мне не нужно ни ваше снисхождение, ваши снисходительные реверансы в сторону моей скромной персоны, ни поза студента-ботаника, рассматривающего под микроскопом цветок, слышишь ты? Очень мило было с твоей стороны устроить мне прекрасный цирк, но если ты дал мне его как игрушку, чтобы я развлеклась, пока ты будешь грустить в свое удовольствие из-за разных Сфинксов или Царей-Рабов, или из-за осени, умирающей с приходом зимы, я уйду от тебя.
– Куда это?
– Не знаю, но куда-нибудь туда, где тебе бы не хотелось, чтобы я была. У меня есть права, сударь, и я это знаю.
При этих словах Франц улыбнулся:
– Женщина – это рабыня и должна лишь подчиняться.
– Да, но кому?
– Но, но…
– Ну что, нечего возразить? К тому же это всё старые штучки. Скажи еще, что женщина фальшива, как вода.
– Это было бы невежливо.
– По отношению к кому?
– К женщине.
– Скажи всё же, я не буду сердиться.
– Женщина фальшива, как вода.
– Тогда почему же ты в море?
– Потому что я на крепком корабле с хорошим мотором.
– Ты этому веришь.
– Да, во множество доказанных вещей, которые привели к созданию этого мотора.
– В таком случае, ты должен верить в женщину так же, как в воду.
– Но я верю не в воду, а в мотор.
– Что же, женщина – не мотор?
– Определенно нет.
– Не хватало только, чтобы я ассоциировалась у тебя с мотором.
– Но кто это утверждает?
– Люди, которых ты не знаешь.
– А ты их знаешь?
– Я знаю столько людей! Ах! Вот он и ревнует.
– О, конечно нет.
– Очень невежливо не ревновать, хоть чуточку, по крайней мере.
– Но я ревную.
– Ты ревновал этой зимой?
– Иногда.
– А летом?
– Часто.
– К кому же?
– Ни к кому и ко всем, к воздуху, которым ты дышишь.
– Ну что же, тем лучше! Это доставляет мне удовольствие; тебя это бодрит, возвращает к жизни; тебе нечего на это возразить.
– Обойдусь без этого.
– К кому ты ревновал, когда сидел у себя в замке?
– К людям, которые были снаружи.
– А теперь?
– Ко всем тем, кто хочет пробраться в мой новый замок.
– Так, скажу не хвастаясь, у тебя будет некоторая возможность для этого в Лондоне; но будь спокоен, страдать ты будешь лишь от своих химер, и, хоть эти химеры и жестокие, всё же они будут терзать тебя меньше, чем те, что были в прежние времена.
– Вряд ли.
– А вот и нет.
– Поклянись, что, с твоей точки зрения, я ошибаюсь.
– Я бы не смогла.
– Ты видишь, что я выхожу победителем из нашего спора, а поскольку это так, я окажу тебе великую милость.
– Какую?
– Разрешу отвести меня в буфет, потому что я голоден. Помоги мне идти, не дергайся так. Там очень хорошо.
Показались берега – знакомый вид Дувра. Внезапно появились английские таможенники и телеграфисты. Франц спросил:
– Ты отправишь телеграмму?
– Кому? Мне некому телеграфировать.
– Этому добряку Крамеру.
– Спасибо. Мы увидимся с ним скорее, чем нам бы хотелось. А ты случайно не хочешь дать телеграмму?
– Кому? У меня нет никого.
– Твоему любящему брату, твоей старушке Доротее.
– Нет. Доротее я напишу.
– Ну, значит, у нас нет никого, кого бы мы любили достаточно, чтобы отправить ему телеграмму.
– Ни у тебя, ни у меня.
– Какое единство.
– Но я бы хотел, чтобы оно было еще большим, а ты стремишься его разрушить.