Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 17)

Он не был ни наездником, ни актером; его выступления волновали, поражали то экстравагантностью, то некоторой пошлостью, то жизнерадостностью, то бравурностью, то элегичностью; он не был клоуном – ни Бобешем[4], ни Скапино[5], скорее изящным Фронтеном с повадками джентльмена; до амплуа благородного отца семейства дело пока не дошло; волосы у него были артистически черные, и во всём облике сквозила здоровая зрелость. И тем не менее к двум часам ночи появлялась небольшая дрожь в его жилистых руках, которые, несмотря на силу человека действия, возможно, даже боксера, были всё же руками человека старого; в этот же час он испытывал легкие уколы совести из-за некоторых слишком поспешных шагов, которые привели к убыткам; но это были лишь воспоминания о прежнем, молодом и легкомысленном Крамере; теперь Крамер был совершенен, стабилен и полон достоинства; он хохотал, щебетал с теми, кого желал убедить, заставить признать, что, невзирая на завистников и ревнивцев, он был одним из лучших директоров цирка в мире, что его цирк – это явление новаторское, что он был первооткрывателем или, если угодно, археологом, искателем древностей, который – он гордился этим – может соперничать с цирком античным! Неогреческий и неолатинский стили в его цирке уживались с французским и американским. Знай он Андре Шенье, он мог бы одной гранью своего таланта сравниться с ним, другой же, вероятно, напоминал Бальзака, однако он об этом не подозревал и сравнивал себя с американцем Барнумом или немцем Ренцем.

Крамер был полон жизненной энергии и поэтому счастлив; нельзя сказать, что он не был богат, известен и не вызывал зависти, но, владея роскошным, отлично содержащимся передвижным цирком, прекрасными декорациями, превосходными костюмами и животными, положения в обществе не достиг. Чего он хотел на самом деле и что мир был обязан, да, абсолютно обязан ему дать, потому что он соблюдал правила и щедро раздавал удовольствия, это головокружительное богатство, такое, о каком мечтают задумчивые рантье, сидя на скамейках в скверах или в кафе на стульях из «чертовой кожи», и слава, настоящая, непреходящая слава с небольшой долей лести.

Стать королем цирка, как кто-то другой был нефтяным королем, королем свинины или шахт, или королем Бельгии! Короче говоря, стать Наполеоном в какой-нибудь сфере, или уж, на худой конец, сверкнуть подобно эфемерному (он, конечно, надеялся, что нет) метеору, и в обеспеченной старости, путешествуя инкогнито, с удовольствием слушать разговоры о себе. Миллионы, палаццо в Венеции, замок близ Парижа и комфортабельный особняк в Лондоне – вот вкратце каковы были устремления Крамера.

Удача, эта капризная девица, с которой он часто сталкивался, переезжая из города в город, смеялась как безумная, а он мог ухватить лишь прядь ее волос; она с хохотом убегала, встряхивая своим золотым руном, и всё еще улыбалась ему, как бывает со всеми баловнями судьбы, родившимися под счастливой звездой, которым после неудачи всегда везет. Его удачей была Лорелея, которую он задорого перекупил у конкурирующей труппы, где она блистала за гроши; когда начались их совместные странствия, ему пришлось раз и навсегда умерить свои замашки паши, неизбежное следствие его директорского положения. Это не помешало прекрасной Лорелее во время долгого турне интересоваться не только памятниками и живописными достопримечательностями городов, через которые пролегал их путь. Он ждал окончания ее ангажемента, решив не продлевать его, и вот само Провидение привело в сети этой сумасбродки золотую рыбку-талисман; благодаря Лорелее должны были произойти два события, приятные для человечества вообще и для Крамера в частности: во-первых, все увидят блеск самого Крамера, усиленный дозволенными ухищрениями и гримом; он будет блистать на большой, достойной его сцене, в достойной его столице; во-вторых, все увидят, что такое настоящие декорации, танцы, красота и великолепие – как в сказках «Тысячи и одной ночи», если за дело берется человек практический, – и что такое настоящий поэт, каким в действительности был добрый человек Крамер.

Дело в том, что его щедро кредитовал Франц д’Эльсборн, желавший, чтобы в Орфеуме было создано обрамление, достойное его Лорелеи; граф при этом ничего не потеряет, потому что успех ожидается умопомрачительный, и, вернув графу деньги, Крамер разорится лишь на несколько практических советов; он получит огромную прибыль, а также славу, славу, которая даст ему возможность объединить свои капиталы, пойти в своих мечтах дальше, создать гигантский цирк, стационарный и в то же время гастролирующий, королевство клоунов, монстров, шутов, акробатов, которые заполонят весь мир; и что за праздник будет, когда все они, люди и животные, выйдут на огромную арену перед своим повелителем Крамером, и все безоговорочно примут его талант, предприимчивость и ум. Цирки Крамера будут греметь по всему миру, его имя каждый вечер будет сверкать огнями фейерверков на звездном небосклоне, и, возможно, какой-нибудь бюст или статуя появится однажды в его родном городе, перед фонтаном или ратушей. Кстати, почему бы, правды жизни ради, для того чтобы передать его истинный образ, этой статуе не быть конной? Ерунда! Всего лишь сделать какой-нибудь благотворительный взнос, построить больницу для бедных циркачей – жонглеров, наездников и прочих. Короче говоря, мелочи жизни! Он продолжал мечтать; Орфеум был ни больше ни меньше как колоннадой, по которой к нему должно было прийти состояние.

Да, и надо сказать о том, что его театральные привычки изменились. До сих пор он был на виду, на самом виду. Как только он появлялся в маленьких городках – лощеный, напомаженный, сверкающий, никто из жителей не сомневался, что прибыл Крамер, хозяин цирка Крамера, в котором вечером зажгутся волшебные огни. Его рука чувствовалась во всём, его лицо было повсюду; во всех пивных пили за него, пресса писала о нем больше, чем об артистах, и осыпала комплиментами, не лишенными хорошего вкуса. Крамера считали всемогущим, кредиторы относились к нему с уважением, а персонал цирка – с подобающим почтением и любовью. Но овации, устраиваемые толпой восторженных зрителей, бывали подпорчены бичом, который он держал в руках, лошадью, свободной или с очаровательной наездницей, клоуном, который был где-то рядом с ним; его сольные выходы на второй, третий, четвертый вызовы досадно напоминали внезапный триумф каких-нибудь клоуна или танцовщицы. В Орфеуме всё будет гораздо лучше. Вот что он придумал.

Каждый вечер, как только соберется достаточное количество зрителей, после первых аккордов духового оркестра он, сопровождаемый бегунами и всадниками, будет очень медленно объезжать в ландо арену, окруженную веселыми или предвкушающими удовольствие лицами; он будет скромно, без раболепия, приветствовать своих судей. Таким образом он даст понять, что именно он, Крамер, создал для них это наслаждение; и, объезжая цирк, он будет слышать крики «виват» счастливой благодарной публики. А после этого, покидая арену, он будет поднимать руку в ознаменование начала праздника, его праздника.

И надо бы что-то сделать для Лорелеи; она скоро приезжает. Всё же надо бы выказать ей некоторую признательность. В конце концов, если она не была идеей и даже жестом, она была предлогом, поводом. Крамер снова вскочил в кэб, поехал к художнику, с которым вместе они составили план, и оплатил красивую афишу, на которой засверкают медно-золотые волосы Лорелеи, призывая всех в цирк.

II

Сидя на смотанном канате на палубе пассажирского судна, граф Франц смотрел на Лорелею, которая развлекалась наблюдением за спокойно покачивающимися на волнах чайками. В какой-то момент ему показалось, что их пароход этим утром – единственный в безбрежном море; до самого горизонта не было видно никакого другого судна – ни паруса, ни дыма, которые могли бы нарушить изысканное впечатление одиночества, и волны, бежавшие неизвестно куда, успокаивались вдали, в легкой дымке, расцвеченной в этот ранний час всеми цветами радуги; он перестал слышать монотонный шум цилиндров и поршней мотора.

Они скользили по воде в утренней свежести. Ему казалось, что Лорелея, одетая в простой дорожный костюм из легкой шерсти и серую накидку, переставшая стремиться постоянно блистать, стала проще и красивее. У Франца на душе было легко и спокойно, когда он видел, как весело ей следить за изгибами волн и порханием птиц, как хлопает она в ладоши в лучах южного солнца, радуясь бабочкам; он с опаской ощущал эту передышку счастья и покоя, и призрачные замки Атлантиды и дворцы на Благословенных островах возникали сами собой, простые и радостные, в покое забытой долины, в какой-нибудь сытой и здоровой деревне, где они жили бы мирно и счастливо и где их не видел бы никто, кроме крестьян, слишком утомленных трудом на земле, чтобы с любопытством заглядывать в чужие окна. Сейчас, когда предстояло возвращаться в города, он чувствовал, что его любовь истекает кровью, что ее слишком сотрясают фанфары цирка и ранят множества аплодирующих рук, тысячи взглядов, насыщающихся движениями и блеском Лорелеи и пытающихся заглянуть ей в глаза. Конечно, в первые дни его переполняла радость свободы, странствий, кочевой жизни, ему хотелось наслаждаться всем, по звучащим вдалеке охотничьим рожкам догадываться, что где-то там – свобода, бешеный галоп, целый лес удовольствий, где фантазии, как белки, скачут в кронах деревьев, или, как зайчата, играют в прятки под нежными листьями. Живя этой беспорядочной жизнью, он наслаждался тем, что перестал быть несчастным графом, мрачным книгочеем, пустыней, в которой, как капли воды, исчезала суть прочитанного. Потом это стало приносить страдания.