Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 36)
Пожалуй, я могла бы заскочить в небольшой магазинчик через дорогу и пополнить запасы кошачьей еды перед уходом на работу. Я знала, что там не продают ту марку корма, который мне нравился, но тем не менее я могла подобрать вполне приличный вариант, чтобы не расстроить чувствительную пищеварительную систему Вашти и позволить кошкам продержаться день-два.
С другой стороны, я могла дождаться обеденного перерыва, пробежаться до зоомагазина неподалеку от Бродвея и, купив высококачественный корм, смотаться домой с первоклассным кошачьим обедом. Мой офис находился всего в квартале от дома и в трех кварталах от зоомагазина, и к этому трюку я прибегала довольно часто. Живя в такой близости от офиса, я и мысли не могла допустить, чтобы опоздать на работу даже на пять минут. Мне не было бы оправдания, если бы я не приходила в офис ровно в девять. Вот почему среди недели в обеденный перерыв я совершала пробежку с заскоками в магазин и домой. Меня это нисколько не напрягало. Напротив, мне даже нравилось навещать своих питомцев среди рабочего дня. Как-никак то была, наверное, единственная бесплатная роскошь, которой меня баловал Нью-Йорк, а для кошек, и в особенности Гомера, мои внезапные появления были сродни нежданному празднику.
Решающим аргументом, склонившим чашу весов в пользу первого варианта, была тотальная пустота кошачьих мисок. Бывало, я уходила на работу, оставляя им совсем немного еды, но никогда совсем ничего. Вашти села у своей миски и жалобно пискнула, окинув меня говорящим взглядом. Даже не понимая кошачьего языка, можно было догадаться о причине. «Совсем без еды? — казалось, спрашивала она. — Ты уйдешь и оставишь нас совсем без еды?!» Сетуя на свою непредусмотрительность: почему я не закупила все нужное еще на выходных (кроме всего прочего, уже подходил к концу и наполнитель для кошачьих туалетов), я схватила сумку и выбежала из дома. Окна моей студии как раз выходили на «пограничную» улицу Финансового квартала. Одна из старейших в Нью-Йорке, эта улица была такой узкой, что я могла перескочить ее за каких-нибудь пять шагов. У кассы выстроилась длинная очередь, как всегда по утрам, когда те, кто работает с девяти до пяти, набрасываются на свой кофе, будто это единственный глоток «сладкой жизни», который может перепасть им за весь день. Тем не менее двигалась очередь довольно быстро, и я вернулась домой в течение каких-нибудь пятнадцати минут.
Банка с кормом была опустошена в миску, у которой полукругом уже выстроились три изголодавшиеся, пускающие слюни кошки. И вдруг раздался чудовищной силы приглушенный рокот. Он был не столько слышен, как ощущался, подобно динамику с включенными на полную мощность басами. Здание вздрогнуло, и я выплеснула какую-то часть корма из миски на пол. Скарлетт и Вашти метнулись под кровать, будто кто-то невидимый рванул цепь, которая и затащила их туда. Гомер, ощетинясь, выгнул спину и встал передо мной, фыркая носом и прядая ушами: что бы это ни было, какая бы это ни была опасность, он зашипел на нее, грозно предупреждая.
— Все хорошо, мой мальчик, — сказала я, почесывая его спинку. — Это всего лишь выхлоп автомобиля. Тебе не от чего защищать свою маму.
Но у Гомера шерсть стояла дыбом, уши — торчком, и по непонятной мне причине он был сильно встревожен. Кот заметался от одного угла к другому, водя ушами, как локаторами, словно часовой, поставленный на охрану периметра. Время от времени он подбегал ко мне, продолжая шипеть. Скарлетт и Вашти были не то что встревожены, а напуганы до такой степени, что и уса не казали из-под кровати. Когда мне удалось выманить их из убежища, на часах было две минуты десятого. Выходит, впервые с начала моей работы в Нью-Йорке я все-таки опоздала, причем на несколько минут. Я уже стояла у выхода, с сумочкой через плечо, когда раздался еще один глухой «бу-у-ум», от которого — даже я это почувствовала — пошатнулся весь дом. Успокоить кошек теперь было невозможно. Я жила в угловой квартире, окна которой выходили на север и восток. Гомер взлетел на подоконник самого крайнего к западу из северных окон и зашипел так, как, должно быть, шипят его дикие собратья.
Вокруг моего дома шло непрерывное движение и вечно велись строительные работы. Из-за узости улицы, окруженной, словно каньон, многоэтажками, случайные звуки отдавались эхом и усиливались, как будто в рупоре, воспринимаясь громче, чем они были на самом деле, даже на моем тридцать первом этаже. Поэтому, если на тот момент меня что-то и взволновало, то только необъяснимое поведение моих питомцев. Мне очень не хотелось покидать их в таком состоянии, но что поделаешь? Не могла же я позвонить начальнику и сказать, что возьму отгул на все утро лишь потому, что мои кошки сегодня не в духе. Я захлопнула за собой дверь, когда Гомер все еще шипел на подоконнике, а Вашти и Скарлетт по-прежнему не казали носа из-под кровати.
В фойе моего дома все было тихо, и я оставила три пары штанов в местном пункте приема химчистки. Том, консьерж нашего дома, всегда радушно прощался со мной, но сегодня он висел на телефоне, разговаривая с кем-то тихим, взволнованным шепотом. Лицо его выражало тревогу, и, проходя мимо, я только махнула ему рукой, таким образом проявляя мимолетное сочувствие. Том был хорошим человеком, и я могла лишь надеяться, что тот, с кем бы он там ни говорил, не сообщил ему плохие новости.
На улице около дома было все так же людно, как и тогда, когда я выбегала за кошачьей едой. Люди были везде. Они стояли на тротуаре, в дверях и даже посреди дороги. Но теперь улица не была жужжащим ульем, как всего час назад. Люди стояли совершенно неподвижно. Никто не говорил. Никто не шевелился. Они напоминали восковые фигуры из музея, которые вдруг ожили, вышли на улицу, а потом внезапно решили замереть в тех же позах, в которых стояли на выставке. Слышался лишь один звук — звук пожарных сирен, сливающийся в один, словно они вели между собой негласный спор, кто быстрее и громче возвестит о себе осеннему чистому небу. Из-за этой застывшей тишины и внезапного покоя на улице Манхэттена, в сердце Финансового квартала, в самый разгар часа пик я впервые за день, даже еще не зная причину, вдруг почувствовала, как ко мне подбирается ужас. Все люди смотрели в одну сторону — прямо на запад. Даже не отдавая себе отчета, я тоже повернула голову в ту сторону.
Горел Всемирный торговый центр.
В голубом утреннем небе башни отчетливо вырисовывались, возвышаясь над всеми домами, — и они были в огне. Из-за ясного воздуха казалось, будто они от меня едва ли не в пяти футах, а не в пяти кварталах, как это было на самом деле. Клубы черного дыма поднимались вверх, а осыпавшиеся листы стекла и какие-то обломки планировали вниз так изящно, как будто это были осенние листья. И вдруг я увидела то, чего не могло быть. Но это было —
Мой желудок сжался в рвотном позыве, и меня стошнило: хорошо, хоть рвать было нечем, промелькнула мысль. Все вокруг видели то же самое, что и я, — кто-то отвернулся, а кто-то схватился за руку или уткнулся лицом в плечо стоящего рядом. По тому, как безучастно восприняли это те, к кому прильнули или кого схватили за руку, было понятно, что эти люди даже незнакомы.
Мне не к кому было прильнуть, и я не хотела, чтобы кто-то прильнул ко мне: любое человеческое прикосновение было бы неопровержимым свидетельством реальности происходящего — так иногда мы сами просим ущипнуть себя, чтобы убедиться, что видимое нами вовсе не сон. На негнущихся ногах, стараясь держаться прямо, словно вытесанная из дерева, я прошла последний квартал до работы.
Лампочка сообщения уже мигала на моем телефоне, а сам телефон непрерывно звенел. Мои коллеги тихо переговаривались, по двое, по трое прильнув к окнам, выходившим на Всемирный торговый центр.
— …Туда влетел самолет. Маленький самолет… Но почему пилот не увидел?.. Растерялся… несчастный случай… ужасный несчастный случай…
Со своего места, даже не вставая, я видела башни в окно. Черный дым до сих пор фонтанировал в небо. Среди его клубов кружили вертолеты. До сих пор они представлялись мне неким параноидальным символом всемогущего государства, которое неуклонно и неумолимо зависает над головой во всевозможных фильмах о коварных федеральных заговорах и футуристических обществах. Теперь мне казалось, что я никогда не видела ничего беспомощнее, чем эти вертолеты, похожие на маленьких птенцов, которых не пускают в гнездо. «Они не могут приземлиться, — мелькнула мысль. — Как же они снимут оттуда людей?»
Первым делом я позвонила маме. Я чувствовала всю нелепость необходимости объявлять кому-нибудь, что со мной всё в порядке, ведь сам факт звонка и так говорил, что со мной всё окей. Со мной ничего не случилось, случилось с другими, с теми, кто сейчас во Всемирном торговом центре. А со мной — ничего. Услышав мамин голос на другом конце провода, я почувствовала себя словно у нее под крылом.
— Только не смотри туда, — сказала она, и я послушно, как в детстве, тут же задернула штору на своем окне.