Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 65)
— Да нет как будто, я и сообразить-то ничего толком не успел! А вообще подобные эмоции, должно быть, заразительны. Насколько могу судить, вы сами чувствуете себя в некотором роде не в своей тарелке, хотя и стараетесь не подавать виду...
Княгиня заметно вздрогнула. Грохочущее эхо туннеля заглушило ее ответ.
Вместо нее крикнул Липотин:
— Вот уж не думал, что вы, господа, вместо того чтобы наслаждаться этим сказочным полетом, будете спорить, кто из вас больше, а кто меньше боится смерти? Впрочем, какие могут
быть страхи, если я с вами! Уход и появление на сцене жизни представителей нашего рода были всегда незаметными, начисто лишенными какого-либо драматизма. Это у нас наследственное!
Помедлив немного, Яна совсем тихо сказала:
— Чего бояться тому, кто идет своим путем? Страх — это удел тех, кто пытается обмануть судьбу.
Княгиня молчала. По ее застывшему в усмешке лицу пробегали быстрые, как молнии, тени, отражения лишь мне одному понятной внутренней бури. Потом она легонько коснулась плеча шофера:
— Долго мы еще будем тащиться, Роджер?
Теперь вздрогнул я: шофера зовут Роджер?! Какое зловещее совпадение!
Труп за рулем едва заметно кивнул. Мотор уже не ревет, а поет. Стрелка спидометра снова прыгает на отметку «180» и, дернувшись пару раз, застывает чуть дальше, как приклеенная. Я смотрел на Яну, и мне хотелось умереть в ее объятиях.
Каким образом мы за считанные минуты целыми и невредимыми проехали по почти отвесному, невероятно ухабистому подъему к руинам Эльзбетштейна, навсегда останется для меня загадкой. Допустимо только одно-единственное объяснение: мы просто взлетели. Сумасшедший разгон и фантастически совершенная конструкция лимузина сделали чудо возможным. Во всяком случае, до нас там, наверху, автомобилей еще не бывало.
Рабочие, опершись на лопаты и заступы, уставились на нас как на привидения, хотя сами, насквозь мокрые, окутанные белыми клубами пара, на зыбком фоне бьющих в небо гейзеров больше походили на живописную компанию гномов, чем на обычных землекопов.
Притихшие, осматривали мы древние, поросшие мхом развалины; замковый парк и то искусство, с которым он был разбит, сразу бросались в глаза: отсюда, сквозь буйные заросли кустов, можно было любоваться чудесной панорамой долины с самых неожиданных ракурсов. Странный, почти романтический контраст: пышные, разросшиеся цветочные клумбы — и эти полуразрушенные стены! То и дело в зелени деревьев возникали замшелые статуи — кажется, блуждаешь в заколдованном парке какой-то капризной феи, которая обратила в камень своих провинившихся слуг и расставила их здесь, безголовых и безруких, в назидание потомкам. Идешь дальше — и вдруг сквозь пролом в стене блеснет далеко внизу серебряный пенящийся поток...
— Кто же поддерживает такой очаровательный беспорядок?
Этот вполне естественный вопрос, заданный кем-то из нас, повисает в недоуменном молчании.
— Разве не вы, Липотин, рассказывали нам о какой-то легенде, о хозяйке замка по имени Элизабет, которая пригубила здесь от источника жизни?.. Так, кажется?..
— Да, да, кто-то однажды рассказывал мне нечто в этом роде, путаное и бессвязное, — небрежно отмахнулся Липотин, — но восстановить в памяти этот сумбур мне вряд ли удастся. Сегодня эта легенда случайно пришла мне на ум, и я в шутку, чтобы развлечь вас, упомянул о ней.
— Да, но можно спросить кого-нибудь из рабочих! — заметила княгиня.
— А это мысль!
И мы двинулись, не торопясь, по направлению к замковому двору.
Липотин достал слоновой кости портсигар, открыл его и протянул одному из рабочих.
— А кому, собственно, принадлежат эти развалины?
— Никому.
— Но ведь какой-то владелец у них должен быть!
— Никого нет. Да вы спросите у старого садовника! — буркнул землекоп и принялся так тщательно чистить щепкой свою лопату, как будто это был хирургический инструмент. Остальные, перемигнувшись, засмеялись.
Какой-то молодой парень жадно посмотрел на сигареты и, когда Липотин с готовностью протянул портсигар, пояснил:
— У него не все дома. У старика. Здесь он, похоже, за кастеляна, но ему никто за это не платит. У него не все дома. А вообще он только и делает, что копается в земле, наверное, садовник или что-то вроде того. Как будто не отсюда, чудной какой-то. Ему уже наверняка лет сто. Совсем дряхлый. Еще мой дед пробовал с ним говорить. Никто не знает, откуда он пришел. Спросите его сами.
Словесный поток землекопа внезапно иссяк; кирки снова вонзились в землю, заработали лопаты, прокладывая водосток. Ни слова больше нельзя было добиться от этих людей.
Мы направились к главной башне, Липотин выступал в роли проводника.
Полусгнившая, обитая ржавыми коваными полосами дверь... Когда мы попытались ее открыть, она отозвалась пронзительным криком, как зверь, которого внезапно вспугнули во
сне. Гнилая, заплесневелая дубовая лестница — видно, когда-то ее украшала искусная резьба, — вела наверх, в темноту, нарезанную падавшими из узких бойниц косыми лучами света на равные дольки.
Через открытый сводчатый проход, толстая дощатая дверь которого едва держалась на петлях, Липотин и мы вслед за ним проникли в какое-то маленькое, напоминающее кухню помещение. Войдя, я невольно попятился... Там, на деревянном остове, который, как это можно было заключить по свисающим полуистлевшим обрывкам кожи, служил когда-то креслом, сидел труп седовласого старца. Рядом, на ветхом очаге, — глиняный горшок с остатками молока и плесневелая корка хлеба.
Внезапно старик открыл глаза и оцепенел, не сводя с нас немигающего взгляда.
В первый момент я подумал, что это обман зрения: старик был закутан в лохмотья какой-то допотопной ливреи или униформы с золотыми позументами, на пуговицах гербы, желтая пергаментная кожа лица — немудрено было принять его за всеми забытый, мумифицированный труп.
— Господин кастелян не будет против, если мы немного насладимся чудесным видом, который открывается с этой башни? — хладнокровно осведомился Липотин.
Ответ, который он наконец получил на свой вежливо повторенный вопрос, был весьма показателен:
— Сегодня уже не нужно. Обо всем позаботились.
При этом старик непрерывно качал головой — от слабости или в подтверждение своего отказа?
— А что, собственно, уже не нужно? — крикнул Липотин ему в ухо.
— Чтобы вы шли наверх и обозревали окрестности. Сегодня она уже не придет.
Так, ясно: старик кого-то ждет. Видимо, погруженный в сумеречное состояние, он решил, что мы пришли ему помочь, наподобие тех дозорных, которые заранее предупреждают о приближении гостя... Наверное, о какой-нибудь посыльной, которая носит ему эту скудную пищу.
Княгиня достала кошелек, торопливо сунула Липотину золотой:
— Пожалуйста, дайте бедняге. Он, очевидно, душевнобольной. И... и пойдемте отсюда!
Внезапно старик обвел нас недоуменным, словно только сейчас увидел, взглядом, направленным куда-то поверх наших голов.
— Так и быть, — пробормотал он, — так и быть, ступайте наверх. Может, госпожа и вправду уже в пути.
— Какая госпожа? — Липотин протянул старику монету, но тот поспешно отвел его руку:
— Никакого вознаграждения не нужно. Сад в порядке. Госпожа будет довольна. Только бы она поскорей возвращалась! Ведь зимой я больше не смогу поливать цветы. Я жду уже... уже...
— Ну-ну, и сколько же, дедушка?
— Дедушка? Это я-то? Разве вы не видите, что я молод? Когда ждешь — не стареешь.
И хоть это звучало почти как шутка, грешно смеяться над выжившим из ума стариком, кроме того, что-то тут было не так...
— А как давно вы уже здесь, добрый человек? — не моргнув глазом, продолжал допытываться Липотин.
— Как... давно?.. Откуда мне знать? — Старец покачал головой.
— Ну, должны же вы были когда-то сюда прийти! Подумайте! Или, может быть, вы и родились в Эльзбетштейне?
— Да, конечно, сюда наверх я пришел. Что верно, то верно. И слава Богу, что пришел. А вот когда?.. Нет, время не исчислишь.
— А не могли бы вспомнить, где вы жили раньше?
— Раньше? Но раньше я нигде не жил.
— Приятель! Если не здесь, в замке, то где-то вы были рождены?
— Рожден? Я утонул и никогда не рождался...
Чем бессвязней звучали ответы сумасшедшего садовника, тем больше вселяли они в меня какую-то смутную тревогу и тем навязчивей и мучительней становился зуд любопытства, удовлетворить который можно было, лишь проникнув в тайны этой разбитой жизни — скорее всего, весьма тривиальные и малоинтересные. Мне вспомнились слова рабочего: «Он все время копается в земле». Быть может, старик — кладоискатель, на почве сей и свихнулся?
Яна и Липотин, похоже, тоже сгорали от любопытства. Лишь княгиня стояла в стороне с таким высокомерно-брезгливым выражением на лице, какого я еще у нее не замечал, и безуспешно пыталась убедить нас идти дальше.
Липотин, которому последние слова безумца тоже как будто ничего не объяснили, вскинув бровь, уже собрался задать новый, хитроумно составленный вопрос, как старик заговорил
вдруг сам — скороговоркой, без всяких видимых причин, словно по приказу, как автомат; должно быть, случайно задели какую-то шестеренку в механизме его памяти, которая теперь стала раскручиваться сама по себе:
— Вот-вот, потом я вынырнул из вод... Зеленых-зеленых... Всплыл как пробка, прямо вверх... Сколько же я земель исходил, сколько странствовал, пока не услышал о королеве Эльзбетштейна. Вот-вот, тогда-то я, слава Богу, и пришел сюда. Я ведь садовник. А потом копал... до тех пор пока... Слава Богу! И сейчас, как мне и было сказано, слежу за парком.