Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 67)
— Разумеется, при первом же удобном случае я подарю его вам, льщу себя надеждой, что эта счастливая возможность не заставит себя долго ждать.
Старцу в его скелетообразном кресле было уже не до нас. Взяв корку хлеба, он принялся старательно ее глодать своими беззубыми деснами. Казалось, он не только не замечал нас, но уже и забыл о нашем существовании. Непостижимый безумец!
Мы покинули башню с последними лучами заходящего солнца, которые преломлялись в мельчайшей водяной пыли кипящих гейзеров восхитительной радугой.
На темной деревянной лестнице я схватил Яну за руку и прошептал:
— Ты действительно хочешь подарить кинжал княгине?Она ответила с легким, почти неуловимым колебанием, и в голосе ее проскользнуло что-то чужое, незнакомое:
— Почему бы и нет, любимый? Надо же удовлетворить ее страсть, ведь она так жаждет этого!..
Когда мы спускались к «линкольну», я еще раз оглянулся: замковые ворота, словно причудливая рама, обрамляли незабываемую картину — облитое пылающим огнем солнечного заката, на фоне живописных развалин Эльзбетштейна пламенело море цветов несказанной, первозданной прелести. Водяной пар горячих гейзеров, подхваченный внезапным порывом ветра, поплыл над пурпурными волнами, и мне вдруг привиделся величественный образ: закутанная в серебристые одежды, стройная, фантастически прекрасная дама с королевским достоинством шествует по воздуху... Хозяйка замка?.. Госпожа сумасшедшего стража башни? Легендарная, очам моим сокровенным открывшаяся королева Елизавета?
Когда мы, вновь заняв свои места в лимузине, мчались по головокружительному спуску в долину, я смотрел в окно, но мысли мои были далеко. Задумчивое молчание повисло в салоне.
Внезапно я услышал голос княгини:
— Что бы вы сказали, любезная госпожа Фромм, если бы мы с вами в самое ближайшее время навестили еще раз это сказочно прекрасное место?
Яна в знак согласия усмехнулась и радостно подхватила:
— О княгиня, не представляю, что может быть приятней такого приглашения!
В ответ княгиня схватила руку Яны и в восторге сжала ее. Я же про себя только порадовался, что две эти замечательные женщины так хорошо сошлись друг с другом. Мне, правда, показалось, что этот акт обоюдного согласия и взаимной симпатии отсвечивал каким-то зловещим оттенком, но лишь на секунду; не придав своей мимолетной тревоге никакого значения, я сразу забыл о ней, залюбовавшись пылающим вечерним небосводом, и так всю дорогу и проглядел, не отрываясь, в окно нашего бесшумно летящего авто.
Там, в высоте, на бирюзовом куполе, недоступно сверкал узкий отточенный серп ущербной луны...
Видение второе
Едва мы с Яной переступили порог дома, я попросил у нее подарок сумасшедшего садовника, который мне не терпелось рассмотреть получше.
С предельной тщательностью исследовал я кинжал. С первого же взгляда не вызывало сомнений, что это — искусный гибрид: клинок и рукоятка совершенно очевидно происходили от двух бесконечно далеких друг от друга пород. Что касается клинка, то таинственный сплав никоим образом не походил ни на один из земных металлов, в нем присутствовало что-то явно инородное; он жирно лоснился, и его матовое мерцание отдаленно напоминало кремень — да, да, серо-голубой андалузский кремень. Изначально, судя по его форме, — наконечник копья, который на заре времен по какой-то причине преломился у самого основания, в том месте, где его черенок уходил в легендарное древко. Видимо, поэтому он и был впоследствии мастерски привит на отделанную драгоценными камнями рукоятку. Ну, с ее происхождением все было ясно и определенно: слегка легированная оловом медь обладала всеми признаками ранне-мавританской металлургии — либо юго-западной, франкской, эпохи Каролингов. Сложный, загадочный орнамент напоминал какое-то фантастическое существо, скорее всего дракона.
Инкрустация: карнеол, бирюза, бериллы и — три оправы... Две пустые, камни выпали. В третьей, венчающей голову дракона, — великолепный персидский сапфир... Невольно вспомнил я о лучезарном карбункуле...
Да, этот кинжал поразительно соответствовал своему «словесному портрету», хранящемуся в коллекции Шотокалунгиных. Ничего удивительного, что княгиня пришла в такое возбуждение при виде его.
Пока я рассматривал наконечник, Яна стояла у меня за спиной и поглядывала мне через плечо.
— Что нашел ты, любимый, в этой канцелярской безделушке?
— Безделушке? — Сначала я просто не понял, потом от всей души рассмеялся над этой чисто женской трогательной наивностью: подумать только — опасное, благородное оружие, почтенный возраст которого исчисляется едва ли не тысячелетием, вот так, запросто, обозвать канцелярской безделушкой!
— Ты смеешься надо мной, любимый? Но почему?
— Извини, дорогая, дело в том, что ты немножко ошиблась: это не канцелярская безделушка, а древний мавританский кинжал.
Яна покачала головой.
— Ты мне не веришь, дорогая?
— Прости, любимый, но это обычный канцелярский нож, которым режут бумагу, вскрывают конверты, бандероли... И мне почему-то ужасно хочется назвать его «мизерикордия»[45].
— Но что за странная идея?
— Да, да, ты совершенно прав — именно идея! Меня внезапно как озарило...
— Что же тебя озарило?
— Мысль о том, что это мизерикордия... В общем, нож
Я посмотрел на Яну внимательней: как завороженная не сводила она глаз с кинжала. От мгновенной догадки я вздрогнул:
— Тебе знаком этот кинжал... этот... нож для вскрытия писем?..
— Откуда мне его знать, если я только сегодня... но постой...
постой... а ведь ты прав: когда я смотрю на него... и чем дольше на него смотрю... чем дольше смотрю... тем отчетливей... Мне кажется... я его знаю...
Больше, несмотря на все мои старания, она не проронила ни слова.
Возбуждение, охватившее меня, было слишком сильным, чтобы я рискнул экспериментировать с ней. Меня одолевал такой шквал мыслей, что я даже не представлял, за какую из них ухватиться; в конце концов, сославшись на срочную работу, попросил Яну заняться чем-нибудь по дому и, поцеловав, отпустил...
Едва она вышла, я как ужаленный бросился к письменному столу и принялся перерывать бумаги Джона Ди и мои собственные записи, пытаясь отыскать то место, где мой предок упоминал о наследственном кинжале. Я перевернул все вверх дном, но ничего похожего не обнаружил. Наконец у меня в руках оказалась тетрадь в веленевом переплете; я открыл наугад — и вот оно:
Я тяжело задумался: что означает это горькое замечание о «слишком высокой цене»? В тексте больше никаких намеков на то, что скрывается за этой проникнутой горечью фразой! И вдруг меня осенило! Я схватил магический кристалл.
Но как и в первый раз, когда я пытался заглянуть в черные мерцающие грани, кристалл в моей руке оставался мертвым углем.
Ах, ну что же это я! Липотин и... и его пудра! Вскочил, быстро нашел красный шар, но, увы, он был пуст — пуст и бесполезен. И тут мой взгляд упал на ониксовую чашу: а что, если... Лишь бы Яна с ее приверженностью к чистоте не навела порядок! Нет, слава Богу, не успела! Остатки магического препарата запеклись на дне темно-коричневой корочкой.
С этой секунды я действовал словно по приказу: моя рука сама потянулась к спиртовке... Охваченный нетерпением, я
поспешно плеснул в чашу немного огненной влаги, чиркнул спичкой — вспыхнуло синеватое пламя... Быть может, мои надежды не так уж сумасбродны и эти спекшиеся остатки начнут тлеть вторично...
Спирт сгорел быстро. Раскаленная пудра зловеще переливалась кровавыми бликами. И вот тоненькая ниточка — она-то и приведет меня в потустороннее! — повисла в воздухе...
Я поспешно склонился над чашей и глубоко вдохнул... Дым, еще более резкий, чем в прошлый раз, ворвался в мои легкие. Ужасно! Невыносимо! Как-то оно удастся мне сейчас, самостоятельно, шагнуть за порог смерти и без посторонней помощи пройти по призрачному мостку, наведенному токсичными дымами, над бездной мучительной асфиксии?! Может, позвать Яну? Чтобы она так же немилосердно, железной хваткой, как тогдашний «Липотин» в красной тиаре, удерживала, несмотря на отчаянные конвульсии, мою голову над чашей?..
Я стиснул зубы, меня чуть не вырвало от удушливого спазма... Собрал все свои силы...
«Я покоряю!» — девиз предков внезапно вспыхнул в моем сознании! Девиз рода Ди!
И вот она — первая прибойная волна агонии!
Кровь захлестывала мой мозг, и мысли тонули, медленно шли на дно, пуская пузырьки... Секунда, другая — и в моем сознании не осталось ничего, кроме тоненькой, бегущей из темной глубины цепочки пузырьков: это же все равно, что захлебнуться в тарелке с водой!.. Суицид в стиральном корыте... самый распространенный способ среди истеричных прачек, однажды... когда-то... я это читал или слышал... В стиральном корыте... после стирки в этих инфернальных водах я сильно полиняю... да, да... «после линьки в мае»... Смотри, чтобы тебя потом, «после линьки в мае», не переодели в истеричную прачку!.. Но я мужчина, я покоряю, и сделать меня стерильным будет чертовски трудно!.. Чертовски трудно... О! Спасите!.. На помощь!.. Там... там вдали: монах в красной тиаре... гигантского роста... мэтр инициации... и совсем не похож на Липотина... воздел руку... левую... заходит сзади... мгновенно погружаюсь, захлебываюсь и камнем иду на дно...