Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 51)
— Кто это — «Другой»? — спросил я дрогнувшим голосом.
— «Другой»? — эхом откликнулся рабби. — Тот, кто всегда на страже между Верхом и Низом. Ангел Метатрон, владыка тысячи ликов...
Я понял, и мне становится страшно: а что, если я в самом деле... плохо целюсь?..
Глядя куда-то поверх моей головы, рабби продолжает:
— Не следует молиться о Камне, если не знаешь, что он означает.
— Камень означает истину! — откликаюсь я.
— Истина? — усмехается рабби точно так же, как император.
Я почти слышу: «Я что, по-вашему, такой же болван, как Пилат?..» — хотя уста адепта сомкнуты.
— Что же в таком случае означает Камень? — неуверенно допытываюсь я.
— Ответ на этот вопрос, ваша честь, нельзя получить извне, он может прийти только изнутри!
— Да, конечно, я понимаю: Камень обретают в сокровенных глубинах собственного Я. Но... но потом-то он должен быть приготовлен, явлен вовне, и тогда, когда он произведен на свет, имя ему — эликсир.
— Внимание, сын мой, — шепчет рабби, и тон его голоса внезапно меняется, теперь он пронизывает меня до мозга костей. — Будь осторожен, когда молишься о ниспослании Камня! Все внимание на стрелу, цель и выстрел! Как бы тебе не получить камень вместо Камня: бесцельный труд за бесцельный выстрел! Молитва может обернуться непоправимым.
— Неужели это так сложно — правильно молиться?
— Ваша правда: сложно, очень сложно! О, как это сложно — попасть Богу в ухо, ваша честь!
— Кто же научит меня правильно молиться?
— Правильно молиться... Это может лишь тот, кто при рождении принес жертву и... сам был принесен в жертву... Тот, кто не только обрезан, но и понимает, что должен быть обрезан... кроме того, ему ведомо имя по ту и по сю сторону...
Раздражение поднималось во мне: еврейская гордыня светилась в прорехах многочисленных пауз.
— Должен вам заметить, рабби, что я слишком стар и слишком глубоко погрузился в учение мудрых, чтобы прибегать к обрезанию.
Из непостижимой бездны его глаз усмехнулся адепт.
— Вы считаете, что нож Садовника не про вашу честь! Это так! Дичок яблони, ваша честь, тоже не хочет прибегать к обрезанию. А знаете, чего ему в конце концов не избегнуть?! Кислых, как уксус, яблок!
Я чувствую в словах рабби какой-то второй смысл. Смутно понимаю, что ключ где-то здесь, совсем близко, надо только ухватить... Однако самолюбие, уязвленное высокомерными речами еврея, берет верх.
— Моя молитва творится не без указаний свыше и мудрых поучений. Сам я могу плохо положить стрелу на тетиву, но Ангел поправит мой лук и направит мой выстрел.
Рабби Лев насторожился:
— Ангел? Что за Ангел?
Я описываю ему Ангела Западного окна — это не легко, но я стараюсь, — который послезавтра обещает нам наконец открыть ключевую формулу.
И вдруг лицо рабби сморщилось в какую-то безумную гримасу смеха. Да, да, это, конечно, смех, я не ошибся, только он совсем не похож на привычное выражение человеческой радости: так египетский ибис, завидев поблизости ядовитую змею, весь трепещет и неистово бьет крылами. В серебристо мерцающем облаке спутанных волос маленькое желтое личико рабби съеживается лучиками морщин в какую-то звездочку, в середине которой черное круглое отверстие смеется, смеется, смеется... В этом отвратительном провале в одиночку пляшет, пляшет, пляшет длинный желтый зуб...
«Сумасшедший! — проносится мысль. — Сумасшедший!»
Беспокойство... Беспокойство, от которого я никак не могу избавиться, гонит меня к замковой лестнице. Здесь, наверху, в немецком квартале, меня знают как английского алхимика, имеющего доступ ко двору. И хотя за каждым моим шагом по-прежнему следят, тем не менее на Градчанах я волен идти куда мне заблагорассудится. А я уже не могу без этих кривых переулков, без этих тенистых аллей; мне необходимо ненадолго побыть одному, вдали от Келли, этого вампира, присосавшегося к моей душе.
Заплутав в лабиринте узких улочек, я останавливаюсь у одного из прилепившихся к градчанской стене домишек, пытаясь рассмотреть вырубленный над стрельчатым входом рельеф: Иисус с самаритянкой у источника. На желобе источника можно разобрать надпись:
«Deus est spiritus».
Да, воистину, Он — Дух, а не золото! Золота хочет Келли, золота хочет император, золота хочет... а разве я не хочу золота?! Укачивая на руках Артура, Яна сказала: «В кошельке несколько талеров, а что потом?.. Как я буду кормить твоего ребенка?..» А я смотрел на ее по-детски тоненькую шею и никак не мог понять, почему она сегодня кажется мне какой-то особенно трогательной, беззащитной... Как будто чего-то не хватает...
Ах да, бусы... Дошла очередь и до них... Вещь за вещью распродавала Яна свои украшения, чтобы спасти нас от долговой башни, от позора, от гибели.
сам он не сидит у источника вечной жизни и не поучает черпальщицу, усталую душу? Золото не течет, молитва о золоте не летит...
Мне вдруг хочется запомнить этот дом, и я, задумчиво глядя на рельеф, спрашиваю женщину, которая выходит из дверей:
— Как он называется?
Она, проследив направление моего взгляда, отвечает:
— «У золотого источника», сударь, — и идет своей дорогой.
Бельведер. Император Рудольф стоит, прислонившись к высокой стеклянной витрине, за которой в экстатической позе застыл северный человек; его закутанное в меха тело вдоль и поперек стягивают кожаные ремни, увешанные крошечными колокольчиками. Восковая кукла с раскосым маслянистым взглядом, в маленьких ручках — что-то вроде треугольника и еще какой-то непонятный предмет. «Шаман», — догадываюсь я.
Рядом с Рудольфом возникает высокая фигура в черной сутане. Явно пересиливая себя, неизвестный склоняется перед императором, отдавая обязательные, предусмотренные этикетом почести. Прикрывающая макушку красная шапочка выдает кардинала. Я догадываюсь, кто этот человек с застывшими в усмешке вздернутыми уголками рта: папский легат кардинал Маласпина собственной персоной. Кардинал начинает говорить, подчеркнуто обращаясь только к императору; острые, как створки раковины, губы то и дело на секунду-другую смыкаются, и эти паузы делают его и без того бесстрастную речь еще более холодной и размеренной:
— Вы, ваше величество, сами даете повод неразумной толпе, склонной упрекать вас в благоволении чернокнижникам, подозреваемым — и вполне обоснованно! — в пособничестве дьяволу, ведь ваше величество позволяет им беспрепятственно пере двигаться — не говоря уж о тех милостях, коими вы их осыпаете!— по вверенным вам католическим землям.
Орлиный клюв делает мгновенный выпад.
— Чепуха! Англичанин — алхимик, а алхимия, мой друг, — это наука естественная. Вы, святые отцы, не удержите человеческий дух, который, познав нечистые тайны матери-природы, с тем большим благочестивым трепетом приобщается Святых Божественных тайн...
— ...дабы уразуметь смиренно, что милость сия велика есть, — закончил кардинал.
Желтые глаза императора потухли, скрывшись под морщинистой
кожей усталых век. Лишь тяжелая нижняя губа подрагивала от скрытой насмешки.
Уверенный в своем превосходстве кардинал еще выше вздернул тонкие уголки рта:
— На алхимию можно смотреть по-разному: сей английский джентльмен вместе со своим компаньоном, явно авантюрного склада, публично признал, что ему нет дела до золота и серебра, но что цель его — добиться колдовскими чарами пресуществления тленной плоти в нетленную и победить смерть. Я располагаю неопровержимыми свидетельствами. А посему во имя Господа нашего Иисуса Христа и Святого Его Наместника на земле обвиняю Джона Ди и его ассистента в дьявольском искусстве, богопротивной черной магии, занятия коей караются нетолько смертью тела, но и вечными муками души. Светский меч не должен уклоняться от своих обязанностей. Это было бы позором в глазах всего христианства. Вашему величеству от лично известно, что поставлено на карту!
Рудольф, побарабанив костяшками пальцев по стеклянной витрине, проворчал:
— Что же, я должен гоняться за всеми сумасшедшими и язычниками и поставлять их в ватиканские застенки и на костры, черное пламя которых делает ваше невежество еще более беспросветным? Его святейшество знает мою преданность, ему известно, сколь ревностным защитником веры я являюсь, но ему бы не следовало превращать меня в прислужника своих ищеек, которые всюду следуют за мной по пятам. Скоро до того дойдет, что мне моей же собственной рукой придется подписать смертный приговор Рудольфу Габсбургу, императору Священной Римской империи, по обвинению в черной магии!
— Ну что ж, вам видней. Светская власть пребывает в ведении вашего величества. Вам судить и ответствовать пред ликом Всевышнего, чего достоин Рудольф Габсбург...
— Не забывайся, священник! — прошипел император. Кардинал Маласпина всем телом резко подался назад, как змея, задетая орлиным клювом. Его поджатые губы скривились в бескровной усмешке:
— Владыка Небесный учит своих слуг даже в тяжкий час испытаний, когда будут их оплевывать и побивать каменьями, хранить на устах своих хвалу Господу...
— И предательство в сердце! — закончил император. Кардинал медленно склонился в глубоком поклоне:
— Мы предаем только то, что можем: тьму — свету, ничтожество — величию, мошенника — бдительности праведного судии.