Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 53)
Я не проронил ни слова, давая понять, что оскорбления из уст, от которых не вправе потребовать удовлетворения, для меня пустой звук.
Император понял и досадливо мотнул головой.
— Итак, вы преуспели в королевском искусстве. Отлично. Таких людей я давно ищу. Так о чем вы хотели просить меня?
Я по-прежнему хранил молчание, невозмутимо глядя на императора.
— Экий вы, право... Ладно, зачем вы явились ко мне в Прагу?
Ответ мой был таков:
— Вашему величеству хорошо известно, что я — Джон Ди, баронет Глэдхилл, и у меня, в отличие от ярмарочных зазывал и суфлеров, нет тщеславных амбиций позолотить свое жалкое нищенское существование алхимическим золотом. От августейшего адепта я хотел услышать указания и мудрые советы. Что же касается Философского камня, то он нам нужен для того, чтобы трансмутировать тленную плоть.
Рудольф склонил голову набок. Сейчас он и в самом деле походил на старого беркута, который, нахохлившись, с непередаваемой, внушающей почтение скорбной обреченностью меланхолично смотрит в недосягаемое небо сквозь прутья решетки... «Плененный орел» — сравнение напрашивается само собой.
Наконец император бросает:
— Ересь, сэр! Единственная святыня, коей надлежит пресуществлять нас, христиан, находится в руках наместника Сына Божьего на земле, и имя ей: Святые Дары.
Слова эти прозвучали как-то двусмысленно: угрожающе и в то же время как скрытая насмешка.
— Истинный Камень, ваше величество, по крайней мере я так осмеливаюсь предполагать, равно как и облатка после освящения, — материя не от мира сего...
— Это все теология! — устало отмахивается император.
— Это алхимия!
— В таком случае Камень должен являться магическим
— А почему бы и нет, ваше величество? Ведь и
— Не будьте идиотом, сэр, — грубо обрывает меня император, — смотрите, как бы в один прекрасный день этот столь вожделенный Камень не оказался слишком тяжелым для вашего тела и не утянул вас на дно!
Странно, почему при этих словах в моих ушах внезапно отозвалось предостережение рабби Лева о летящей мимо цели молитве?..
После продолжительной паузы я ответил:
— Кто недостойно
Император Рудольф резко повел головой. Я почти слышу, как щелкнул орлиный клюв.
— Помните мой добрый совет, сэр: не есть и не пить ничего того, что до вас не попробовал кто-то другой. Мир сей полон коварства и яда. Откуда я знаю, что мне подносит каналья священник в потире? Разве не может Плоть Господня желать... моего вознесения? Бывало ведь и такое... Ничто не ново под луной!.. Зеленый Ангел и Черный Пастух — все это помет одного кубла. Будьте осторожны, сэр!..
Мне становится не по себе. В памяти оживает то, что шептали мне уже на пути в Прагу и что я мог почерпнуть из намеков, крайне осторожных намеков доктора Гаека: сознание императора не всегда безупречно... он, возможно, безумен...
Ловлю на себе косой, настороженный взгляд.
— Вот вам мой совет, сэр: если вы собирались превращаться, не откладывайте — превращайтесь скорее. Святая инквизиция очень настойчиво интересуется вашим... пресуществлением. А вам, думаю, вряд ли придется по вкусу ее заботливый интерес! Дай Бог, если мне удалось предостеречь вас от ненавязчивого внимания сей благотворительной институции... Да будет вам известно: я одинокий больной старик, мне и сказать-то уже почти нечего...
—
Орел, похоже, засыпает... Тяжкий вздох невольно вырывается из моей груди: император Рудольф, могущественнейший человек на этой земле, монарх, пред которым дрожат короли и прелаты, называет себя бессильным стариком?! Это что — лицедейство, коварная ловушка?
Сквозь полусомкнутые веки император читает мои мысли. Насмешливо ворчит:
— Превращайтесь в короля, сэр! И сразу поймете, как тяжела корона. Тот, кто не обрел самого себя и не стал двуглавым, как орел нашей империи, тому не следует тянуть руки к короне — будь то земной королевский венец или тиара адептата.
И император погружается в сон, как давным-давно выбившийся из сил путник.
Голова моя шла кругом... Ну откуда знать этому фантастическому старику, сидящему передо мной в выцветшем кресле, о моем самом сокровенном?! Как он мог догадаться?.. И мне сразу вспомнилась королева Елизавета: разве и с ее губ не слетали порой слова, явно внушенные свыше, которые она лишь, как медиум, повторяла?! Слова из мира иного, бросить якорь в потусторонних бухтах которого надменная английская королева, занятая сугубо земными делами, никогда бы не помыслила!.. И вот теперь: император Рудольф! Он тоже! Какая все же странная аура окружает тех, кто восседает на троне! Быть может, они — тени, проекции каких-то абсолютных существ, коронованных «по ту сторону»?!
Император внезапно вскидывает голову:
— Ну так как же порешим с вашим эликсиром?
— Как пожелает ваше величество.
— Хорошо. Завтра в это же время, — коротко бросает император. — О нашей встрече — никому. Это в ваших же интересах.
Я молча кланяюсь... Свободен? Как будто да... Император вновь начинает клевать носом... Я подхожу к низкой двери, открываю — и в ужасе отшатываюсь: угрожающе обернув ко мне жуткий зев, за порогом вскакивает какое-то пламенеющее чудовище. Демон, явившийся из преисподней? Присмотревшись, понимаю, что передо мной гигантский лев, но мне от этого не легче. Зверь близоруко и зло щурит на меня свои зеленые кошачьи глаза, потом, оскалившись, с голодным видом облизывается...
Шаг за шагом я отступаю пред этим стражем порога, который бесшумно и лениво протискивается в дверь. Вот он по-кошачьи выгибает спину, явно готовясь к прыжку... Парализованный
смертельным ужасом, я вдруг понимаю: это не лев! Дьявольский лик в огненно-рыжей гриве... он ухмыляется... скалит зубы в свирепом смехе... это... это — лицо Бартлета Грина! Хочу закричать, но язык не повинуется мне...
Тогда император как-то особенно цокает языком, рыжее чудовище поворачивает голову, послушно подходит к креслу Рудольфа и, урча, вытягивается рядом: в прихожей что-то зазвенело, когда могучее тело опустилось на пол. Слава Богу, это все же лев! Гигантский экземпляр берберского льва с огненной гривой.
Снаружи, за окном, Олений ров шелестит кронами деревьев...
Император кивает мне:
— Видите, какая у нас надежная стража. «Алый лев» всегда на пороге тайны.
В мои уши врывается дикий шум. Дым коромыслом... Гремит разухабистая танцевальная мелодия... Какое-то огромное помещение... Ах, ну да: это же пир, который мы с Келли даем в честь славного града Праги в большой зале ратуши. В голове гудит от грохота и топота хмельной толпы, от заздравных криков, которые одновременно вырываются из множества глоток.
Келли, качаясь как в сильнейший шторм, бредет ко мне с братиной, полной пенного богемского пива. Выражение лица самое вульгарное... Омерзительно пошлое... Крысиную физиономию бывшего продувного стряпчего сейчас не скрывают начесанные волосы. Отвратительные пунцовые шрамы пылают на месте отрезанных ушей.
— Братан, — брызжет слюной мой подгулявший компаньон, — бр...братан, до...доставай алую пу...пудру... Э-эх, до дна, г...говорю я тебе, все р...равно н...ни гроша, бр...братан!
Брезгливая тошнота подступает к горлу — и страх...
— Как? Уже все спустил? То, что я, надрывая душу, месяцами вымаливал у Ангела?!
— Ч...что мне до т...твоей р...рваной души, бр...братан? — лепечет блаженно пролет. — Д...давай пудру, и с...сматываемся отсюда!
— И что дальше?
— Д...дальше? Обер-бургграф и...императора Урсин граф Розенберг, п...придворный дурак, уж...жо не откажет нам в монете...
Слепая ярость вскипает во мне. Ничего не видя перед собой,
бью наудачу... Братина с грохотом летит на пол, забрызгав мой лучший камзол вышгородским пивом. Келли изрыгает проклятия. Дрожащее жало ненависти то здесь, то там мелькает вокруг меня в пелене кутежа. А музыка в зале наяривает:
Три гроша, три кружки, три шлюхи — и хва...
— Строишь из себя аристократишка?! — вопит шарлатан. — Пу...пудру, тебе говорят!
— Пудра обещана императору!
— Пусть ваш император поцелует меня в...
— Молчать, негодяй!
— Ты, баронет с большой дороги! Кому принадлежат шары и книга?
— Интересно, что бы ты без меня с ними делал?
— А кто свистит Ангелу: апорт?! Э?..
— Ничтожество!
— С...святоша!
— Прочь с моих глаз, мерзавец, или...
Чьи-то руки обвиваются сзади вокруг плеч и парализуют удар моей обнаженной шпаги... Яна, рыдая, повисает у меня на шее...
На мгновение я снова тот, кто сидит за письменным столом, не сводя завороженных глаз с черного кристалла, — но лишь на один краткий, мимолетный миг, потом мое Я, как влага в сообщающихся сосудах, опять переливается в причудливую емкость по имени Джон Ди и меня вбирает в себя самый древний и запущенный квартал средневековой Праги. Иду куда глаза глядят... Чувствую смутную потребность занырнуть в самую глубину мертвых стоячих вод, зарыться с головой в донный бархатный ил той безымянной, бессовестной, бесчестной черни, которая заполняет тупое однообразие беспросветных будней удовлетворением своих чадных инстинктов: утроба, похоть...